Вальтер райнер кокаи н лирика проза письма




страница5/6
Дата11.05.2016
Размер1.21 Mb.
1   2   3   4   5   6

II.

Он прошел пружинистой походкой и опустился за блестящий мраморный стол, полный болтающих женщин и мужчин. Сделал заказ и закурил терпкую сигарету, спутницу в печали и счастье.

Когда же он осмотрелся, то увидел, что из-за ароматного густого дыма, который он выпускал изо рта, на него надвигается ночь - та ночь, его ночь, что черным ударом кулака разобьет вдребезги эти короткие минуты веселого опьянения, и все же он сам настойчиво придвигался к тому новому мрачному источнику упоения, рапсодия которого, бесконечно ширящаяся, пока еще пронзительно звучала в его ушах.

Но что исказило лица за столом напротив него, лица, которые только что улыбались? Что означают косые взгляды, которые эти люди бросают на него и потом обмениваются ими друг с другом, многозначительно и негодующе?

А вот они уже наклоняются друг к другу и шепчутся…

Напряженно вслушивался он в то, что говорили там… и тут, не тут ли это и прозвучало? Может быть, он не достаточно ясно расслышал это слово, фатальное слово, что громоподобно прозвучало над небосводом этих его ночей и (уже в звуке беспощадной машины) медленно расчленилось: Кокаин!.. Ко-ка-ин!

Кусок за куском крошилось оно перед ним, пока со временем не измельчилось совсем.

Вот тот господин (…бледнея, Тобиас ощутил, как в его глазах рождался страх…) совершенно отчетливо, неслышно и в то же время явственно, сказал: "Эта бестия каждый вечер берет взаймы, чтобы по горло накачаться кокаином!"

Ах, тут его сердце ударило в бешеный барабан, что-то сдавило холодную оцепеневшую шею, призрачная рука тут же прошлась по волосам, поднявшимся дыбом, и из всего тела одновременно вырвался холодный пот.

Встань! Иди прочь отсюда! Уже просвистела в воздухе над его головой огромная плеть. Щелкнула и чмокнула громко. Весь дрожа, он рассчитался, поднялся, покачнувшись, и, как спасающийся бегством хромой, выскочил из этого закипавшего котла наружу.

Взгляд назад, в покидаемую пропасть, еще раз убедил его, что внимание уже всей публики было привлечено к нему. Публика смеялась, тыкала в него пальцами.

Жирный господин с багровым лицом повалился, мыча от смеха, на колени и откинулся назад, его пылающая голова грозила оторваться и укатиться под ножки кресел. Ужасно! Вращающаяся дверь выплюнула Тобиаса на улицу. Однако и здесь его не ждало успокоение.

Люди останавливались и оглядывали его. Безобидные гуляющие качали головами и старались подойти к нему ближе, чтобы внимательнее его рассмотреть. Он не мог здесь оставаться!

Тобиас поспешил уйти, прижимаясь к домам, миновал Иоахимшталерштрассе и вышел к вокзалу: уже затравленным зверем, боявшимся каждого окна, бросавшего на него свой свет.

Что еще оставалось ему в этом несчастье, когда Бог окликнул его из ночных облаков и затряслись приближающиеся кулаки Архангела, на что звоном отозвались улицы? Что оставалось, как ни прибегнуть к благословенному яду, который он нес в кармане?

Рыдания уже стеснили его горло, когда Тобиас укрылся наконец в павильоне вокзала. Снова он зашел в уборную, он, постоянный гость здесь, он, вонючая мокрица, явная скотина.

Ба, и тут же засвистели любимым птахам из сумерек под стать свистки служащих вокзала, - о, сразу же открылись дверцы окошек билетных касс, и все смотрело вслед этому человеку, который, подобно пьяницам, толкался по уборным.

Он закрылся в одном из клозетов. Что это была за жизнь? Дерьмовая жизнь! О ты, ужасающе-любимый яд, кокаин, кокаин (…тяжело дышала машина: квол-тмик, квол-тмик, укол прими…)!

Наверху прогромыхал к перрону поезд (…наверное, подумал Тобиас, экспресс до Ривьеры, вспомнив тут же: голубой берег с порхающими вокруг голубями, пиниевыми и апельсиновыми рощами и святой горой - Санта-Маргарита…), и он сделал два очередных укола, по одному в каждое бедро.

Моментально полегчало:…Ривьера, думал Тобиас, Ривьера, Санта-Маргарита…

Потом он, бормоча, произнес молитву: "Сделай, господи, ты, святой властелин, сделай так, чтобы при следующем уколе я беззвучно издох!"

Когда он покинул умывальную комнату зала ожидания, журчание огромного сводчатого пространства показалось ему потрясающим. Вокзальные часы грозили двумя поднятыми вверх пальцами: двенадцать часов.

Вестибюль жил ревущим движением. Вопли толпы дьяволов врывались в уши Тобиаса, который прорывался сквозь массу людей (предполагаемую) с таким чувством, будто он был голым.

Могли ли эти люди, эта смесь из издевок и жалких радостей, сделать что-нибудь другое, кроме как подстеречь его, выстроившись посреди ночи на вокзале, чтобы насладиться этим зрелищем: вот он, кокаинист, выполз из своей клоаки с окровавленными руками и ногами, к которым прочно приклеилась его одежда? Будь они прокляты! Будь проклят его светлый костюм… Кстати, не пятна ли это крови на нем?

Он смочил кончики пальцев и хотел таким образом оттереть пятна.

Выходя, он хотел броситься в прибой улицы, но внезапно повернул и спрятался под переходным мостиком над путями.


III.

Две женщины стояли на углу улицы напротив выхода из вокзала. Тобиас выглянул, тяжело дыша: "Гм, как они могли оказаться здесь?"

Это были его мать и его сестра. Но почему они были не в Кельне?

Конечно же, на самом деле они должны быть в Кельне! Но кто знает? Возможно, господин начальник вокзала вызвал их по телеграфу в Берлин, чтобы мать своего сына, сестра своего брата смогли наконец увидеть, смогли принять участие в занимательном зрелище, которым каждый вечер наслаждалась публика района Берлин-В, в зрелище более интересном и более дешевом, чем в Дворцовом театре или на нельсоновских состязаниях артистов, в забавной трагикомедии "Принц клоаки, или Господь, господь, почему ты меня покинул?"

Они стояли на углу, в грубом свете синеватых дуговых ламп. Платья развевались вокруг их тел. Слышался странный стук, как будто бы тряслись их кости. Или это были его кости? Колени у него дрожали. Руки тоже. Они были такие худые! Если бы он посмотрел сквозь растопыренные пальцы, то увидел бы множество бликов хаотично качающейся луны, которые с едва слышным звуком отскакивали от черных пальцев и разбивались на асфальте.

Неподвижно стояли обе женские фигуры. Ха, как ему это знакомо!.. они так безучастны, но при этом так назойливо лезут в глаза!..

Маленькая белокурая сестричка, дорогая Дотц, почему ты не оставишь меня в покое? А вы, фрау Ш, Эвелин или Эрнестин с трудно выговариваемой фамилией отца? Вы, драгоценная мамаша, как вы-то тут?.. снова за мной по пятам? И в такую даль! С границы Германии в Берлин только для того, чтобы попугать блудного сына? Слава, трижды слава вашей материнской любви! Чем вы можете помочь? Своими гримасами!

Волна прокатилась в его разбушевавшемся мозгу. Он схватился за сердце. Ярость овладела им. Он рванулся к двум фигурам, хотел у станции подземки, что выбрасывала свою лестницу на улицу, удержаться за стилизованный фонарь. Но из пасти подземного строения потекла черная толпа людей, которая быстро его окружила. Часто дыша, похитил он себя у этой новой опасности и стремглав кинулся на угол улицы, где стояли обе дамы.

Стояли? Стояли!..

Он увидел лишь два рекламных знака, исполненных в черном и золотом, которые бесстыдно над ним насмехались. Никаких женщин, вообще ни души!..

Ах нет, жалкий пес огибал угол, влача и демонстрируя свою привычную нищету.

Тобиас, ощущая свои легкие темными, тяжелыми, будто бархатными, втиснулся в парадную дома и впрыснул, полумертвый от страха, но чуткий к опасности, новую дозу кокаина в быстро освобожденный от рукава низ руки.


IV.

Смотри-ка, в один момент снова успокоились дрожавшие до этого звезды. Священный яд! Священный яд. Так чувствовал Тобиас и видел перед собой демона, который громоздко возвышался над ночным небом и был Тобиасу одновременно близок и отвратителен. Он осознал вдруг это и прошептал: "Ты - смерть, помилование и жизнь. Но рядом с тобой нет места Богу!" Он снова вышел на улицу.

На перекрестке с Курфюрстендамм он вошел в освещенную зеленым светом ротонду. Какой-то пожилой господин приводил в ней в порядок свою одежду, когда Тобиас занял одну из выгородок и собрался помочиться. Тобиасу чудилось, что за ним наблюдают. Его руки растерянно порхали вверх и вниз по костюму. Он ни мгновения не мог стоять спокойно, огляделся по сторонам, поменял загородку, ощупал все карманы своего костюма, нашел пузырек и шприц и, наконец, беспомощно уставился в глаза господина, который давно уже готов был уйти, но внимательно и с холодным спокойствием наблюдал за ним.

Потом он вышел и оставил Тобиаса в полном отчаянии… Господи, помилуй! Это был сыщик, чиновник санитарной инспекции, посыльный матери, которого он до этого не встречал и который от него скрывался! Несколько минут Тобиас беспомощно стоял в этом восьмиугольном зловонном помещении, по стенам которого стекала вниз слизь и время от времени внезапно шипела, когда наступал момент в очередной раз изрыгнуться.

Конечно же, они уже стояли снаружи вокруг ротонды молчаливым кордоном. Ручные бубенчики звенели, смирительная рубашка была готова наброситься на него. Рыдание вновь сдавило пересохшее горло Тобиаса. Жажда! Жажда!.. В крайнем смущении, готовый ко всему, он покинул, наконец, загородку и вывалился на волю. Он был очень удивлен, не найдя никого, кто бы его подстерегал.

Правда, неподалеку (…внезапный ужас вывинтил глаза Тобиаса из орбит…) стоял пожилой господин и свистел. Свистел громко, раз, другой!

"Постойте! Постойте! - Тобиас подскочил, дрожащей рукой снял шляпу и сдавленным голосом продолжил. - Вы не должны удивляться, уважаемый, что я так взволнован! У меня ужасное событие! Я уверяю вас, действительно, поверьте мне, я не сошел с ума! Пока нет! Я не пьян или наколот! Верьте мне! Не свистите своим людям! Позвольте мне уйти!"

Господин оглядел его удивленно с головы до ног. Отступил на шаг и сказал: "Что вы имеете в виду? Я не понимаю. Что вам от меня нужно? Я свищу своей собаке". Он снова свистнул. Тут к ним подбежала темная овчарка, виляя хвостом, она подскочила к своему хозяину.

"Простите," - пробормотал Тобиас и отступил назад. Несомненно это была ловушка! О-о, он видел скрытые искры в глазах господина. Тут, действительно, надо было подумать о безопасности.

Тобиас повернул к Кайзераллее и быстро пробежал под деревьями, пока ему не показалось, что грудь готова треснуть. Тогда он остановился и огляделся. Тихая ночь, и ни одной живой души. Часы нормальных людей показывали половину первого.


V.

Здесь, в тени кустов, снял он свой пиджак, положил его на булыжную мостовую возле пенька, засучил рукав рубашки, который показался ему большой темной лужей, испускавшей своеобразный запах позабытой крови, и, скрежеща стиснутыми зубами, со всей тщательностью и с подчеркнутой медлительностью сделал еще два укола.

Он поднял бутылочку к отдаленному свету фонаря. Она была заполнена еще на две трети. Успокоенный, он положил ее в карман брюк, достал другой пузырек и обмыл эфиром предплечье. Лоб и шею он тоже смочил им.

Кусты в палисадниках перешептывались. Издали приближался один из последних трамваев.

Тобиас быстро оделся.

О-о, теперь он желал только оказаться дома, чтобы до конца насладиться своей погибелью за закрытыми дверями и задвинутыми запорами. Однако в свою меблированную комнату, понятное дело, он идти не мог. Хозяйка наверняка закрыла дверь его комнаты и спрятала ключ так, что он не сможет войти.

Куда, куда, боже мой, с этой бедой! С непокрытой головой стоял он под звездами.

Что же, снова ему, как это уже часто бывало, блуждать кругами всю ночь, чтобы обнаружить в конце концов серое утро где-нибудь на набережной Шпрее или возле газового завода, который, будто Фауст, выходил в это время из тумана?

Эфир должен был как-то ослабить неистовое волнение, которое держало его в плену. Однако Тобиас чувствовал, что пульс был все еще учащенным, летящим, будоражащим. Или были это одиночество, отсутствие людей, что создавали ощущение относительности покоя?

Он двинулся в путь с упорством наркофанатика, которое сообщали ему не мускулы, а сухожилия. Вдоль длинной Кайзераллее вплоть до вокзала Вильмерсдорф-Фриденау. Там он свернул в сторону и скоро остановился перед большим доходным домом.

Здесь, во вместительной мастерской, жила Марион, золотая подружка из кафе.

Дверь дома была заперта. Он свистнул несколько раз и позвал: "Марион, Марион!"

Напрасно. Наверное, она уже спала.

Пока он в ожидании ходил туда-сюда, и ночной воздух овевал его свежестью предместий, черное небо снова начало давить. Звезды стекали с него тяжело и липко. Высокие дома тоже угнетали Тобиаса. Ветер пел в качающихся дуговых лампах, которые отбрасывали ненормальный пронзительный свет.

Страх напал на него снова. Он боязливо огляделся, прокрался в темный закоулок и сделал еще два укола.

Ха, тут же в нем снова открылся жар, настоящее пламя! Лоб трещал, глаза широко и неподвижно застыли. Он беспокойно переступал с ноги на ногу.

Тобиас уже почти забыл, что ему здесь было нужно, когда чьи-то шаги приблизились к дому.

Какой-то господин остановился перед входной дверью и зазвенел ключами.

Тобиас робко подошел и поприветствовал его.

"Никто не открывает, - сказал он, запинаясь, - я должен отвезти одну даму к ее больным родственникам".

Господин молча впустил его в открытую дверь и снова закрыл ее.

Тобиас включил минутное освещение и с большой поспешностью взбежал наверх.

Вдруг ему пришло в голову, что лучше было бы позволить господину сначала войти в свою квартиру. Он подождал. Уже на втором этаже пришедший открыл одну из входных дверей и вошел в нее. Дверь захлопнулась. Свет погас. Через пестрые стекла окна лестничной клетки фантастически вливался идущий снизу вверх дрожащий свет фонарей.

Робея, Тобиас прокрался до пятого этажа, испытывая смертельный страх перед каждым лестничным маршем, который приводил его к очередной квартире.

Вверху, на пятом этаже, притворенная дверь вела сначала в похожую на коридор прихожую с узким световым окном. В дальней стене ее была тяжелая металлическая дверь мастерской Марион.

Тобиас снова включил свет. На подоконник он поставил свой пузырек и положил тряпицу со шприцем. Он снова протер окровавленную руку эфиром и сделал укол.

И вновь попал во власть галлюцинаций.

Все поплыло кругом. Снизу, где кончалась лестница, поднимались голоса, голоса множества людей, которые собирались идти наверх. Сумбурный полуслышный шепот. Тобиас различал отдельные обрывки: "Это должно наконец прекратиться… Это скандал… Свинья разоряет себя и своих родственников… В сумасшедший дом этого субъекта!.. Мы посадим его в машину… Берите, ему уже все равно!.. Коли не допил бутылочку, стало быть, готов парень…"

Тобиас дрожал. Он исходил потом (…или это была кровь?..). Он услышал голос своей матери в то самое время, когда свет снова погас: "Тобиас, сынок! Тобиас, я умоляю тебя!.. Тобиас, Тобиас! …Тобиас!.."

Голос жалобно замирал. Топ, топ, топ! Что-то поднималось вверх по лестнице, размеренно приближаясь. Шепот в промежутках не умолкал ни на мгновение.

Должен ли он рискнуть зажечь свет снова?.. Он сделал это.

…Перед ним, у его ног, лежало, тихо еще извиваясь, тело умирающей матери. Рядом сидела на корточках одетая в черное и закрывшая черной вуалью лицо его сестра и тихо плакала, опустив голову.

Тобиас отпрянул назад. Отвернулся и прижался горячим лицом к стене.
VI.

Сердце стучало, как молот по своей наковальне. Спустя некоторое время он обернулся. Видение исчезло. Он быстро сделал себе еще укол и начал сначала тихо, потом громче и громче стучать в железную дверь.

Он наклонился к замочной скважине и начал выкрикивать сдавленным голосом: "Марион, Марион!" В промежутках он всякий раз оборачивался, чтобы никто не мог схватить его сзади.

Наконец он увидел через замочную скважину, что внутри вспыхнул свет. Тень двигалась по полу, приближаясь к двери. Слабый заспанный голос, голос Марион, спросил со страхом: "Кто там, помилуй господи?"

"Это я, я, Тобиас… Марион, открой, мне необходимо войти".

Дверь отворилась и тихо скрипнула в петлях. Тобиас, в теле которого благодаря последним, быстро следовавшим один за другим уколам пробудился дикий пароксизм, ввалился внутрь.

Марион в ночном одеянии стояла перед ним со свечой в руке. Она знала Тобиаса и его состояние, поскольку не первый раз он разыскивал ее среди ночи.

Она была усталой (это было около половины третьего), однако не стала демонстрировать недовольства. Без слов приготовила постель на походной койке, что стояла за испанской ширмой.

"Укладывайся, - сказала она, - и отдай мне кокаин".

Она знала, что напрасно просила у него наркотик и что не смогла бы отобрать его силой.

Тобиас покачал головой. Он поставил свечу на стул возле кровати и присел на ее край, вытаращив бычьи глаза на подругу, которая, получив ответ, снова легла.

"Ты хорошо закрыла дверь? Окно закрыто?" - спросил он ее.

"Да, да, конечно!"

Он снял пиджак.

Тут Марион вздохнула и отвернулась.

За дело! У него был ужасающий вид!

Оба рукава рубашки до самых манжет были жесткими и черными от крови. От них исходил соответствующий запах.

"Пожалуйста, делай скорее, - прошептала Марион, - и не оставляй пятен крови на простынях".

Она все еще лежала, отвернувшись. Ее тошнило. Внезапно она поднялась и очистила желудок в углу комнаты. И заплакала.

Тобиас, беспомощный и безнадежный, начал громко мычать. Он потрясал поднятыми над головой кулаками и сверкал уставленными в потолок вытаращенными глазами.

Марион, смертельно бледная, быстро подбежала к нему и закрыла ему рот рукой.

"Тише, тихо, - шептала она ему на ухо, - никто не должен тебя слышать, а то я вмиг вылечу отсюда!"

Нет! Никто не слышал этих безнадежных людей, и менее всех их добрая мать, чей безжалостный черный лоб застыл перед огромными окнами мастерской, упрямый, недостижимый, неподвижный!

"Иди, приляг и успокойся, - сказала Марион, - я хочу уснуть. Погаси свет".

Тобиас разделся. Марион напряженно смотрела в сторону. Нижний край его рубашки был тоже целиком в крови от уколов в оба бедра. Это была его единственная рубашка, которую он носил уже три недели. Все остальное белье держала у себя хозяйка его комнаты в Шарлоттенбурге в залог просроченной платы. От него дурно пахло, он был спм себе противен, отвратителен, ненавистен.

Он поставил медицинский пузырек на стул, положил справа шприц, лег, вытянувшись и не укрываясь, на постель и погасил свечу.

Не дыша, подождал он несколько минут, неподвижно уставившись в потолок, который на этой стороне комнаты до середины, как и верх стены, был из стекла.

Марион не шевелилась. По комнате кралось, проходило прилипчивое ночное время. Оно походило на будто бы протянувшиеся поперек мастерской, от стены к стене, там и тут, темные липкие нити, которые испускали запах свернувшейся крови, смешанный со сладковатым привкусом кокаина и живым духом эфира.

Было мертвенно тихо. Марион, казалось, спала. Только ночной ветер позволял себе изредка подребезжать оконными стеклами. Тобиас громко стучал зубами, так было с ним всегда, когда воздействие кокаина заканчивалось и начиналась новая стадия. Лицо его при этом искажалось, и виски вздувались волнами. Да, и доходило даже до того, что некоторое время назад на Александр-плац пожилая прихрамывающая женщина с криком отскочила от него, когда увидела это перекошенное гримасой лицо.

Мысли его остановились. Он лежал неподвижно и смотрел вверх на стеклянную крышу. Время от времени он хорошо чувствовал себя в темноте, не имея желания снова вогнать в себя кокаин. Он чувствовал, как по его истерзанным бедрам, исколотым рукам и предплечьям текла кровь. Конечно, капала она и на простыни, поберечь которые просила его Марион. Он не заботился более об этом. Теперь он был до такой степени отравлен, что почти механически через все более короткие промежутки времени должен был делать уколы как нечто само собой разумеющееся, нечто сходное с дыханием и питанием, с чем только и возможно дальнейшее существование.

Внезапно он сосредоточил внимание на тенях, которые скользили по стеклянной стене и наполовину стеклянной крыше мастерской. Он подозрительно наблюдал за ними некоторое время.

Когда он хорошо их разглядел, то ясно увидел, что это были человеческие тени, с головами, руками, ногами, тени, которые образовались здесь, на краю крыши.

Уже прорывался сквозь стекло и приглушенный шепот. Тобиас различил три голоса. Мужские голоса, которые горячо спорили между собой. Он с подозрением наблюдал за тенями. Он видел, как они протягивали инструменты, рычаг, клещи, лом, а шепот - тихие возгласы - точно соответствовал их движениям.

"Внимание! - услышал он. - Раз, два, три… Оп!" И далее отчетливый хруст.

В комнате поднялся ветер, холодный поток, который, казалось, врывался сверху. Тобиас чувствовал его всем телом.

Быстро растущий страх овладевал им. Это были взломщики! Или детективы!.. Разве не рассказывал художник Людвиг М. с юго-западной главной улицы, неподалеку отсюда, об одном взломщике, который встретился ему между складами, когда тот хотел пройти в мастерскую?

Парализующий страх жег ему горло. Он лежал здесь беспомощный, окровавленный, смертельно больной. Марион спала, беззащитная девочка. Если это взломщики, то они смогут сделать схватку очень короткой. Если это детективы, то они оба могли бы быть взяты под стражу, и против него, Тобиаса, было бы выдвинуто обвинение. Его отправили бы в учреждение на несколько лет, и он не получал бы больше кокаина.

Он тихо поднялся и долго расталкивал подругу: она спала крепко.

Испуганная, она вскочила.

"Что случилось? Что?"

Тобиас пояснил шепотом, указывая на стеклянную крышу. "Видишь? Ты видишь там людей?" - пролепетал он.

Тени продолжали двигаться снова и снова.

"Какие люди?" - спросила Марион испуганно.

"Там, там, тени на крыше, - сказал Тобиас, - это взломщики или секретные агенты. Ради бога, что нам делать, Марион?"

Марион, только сейчас окончательно проснувшаяся, с ужасом посмотрела в глаза Тобиаса.

"Сумасшедший! - сказала она. - Это тени от дуговой лампы внизу, на улице".

Тобиас затряс головой.

"Дуговые лампы не бросают теней", - прошептал он и с искаженным лицом уставился вверх, на крышу.

Марион начала всерьез сомневаться в его рассудке. "Неужели это у него уже так далеко зашло?" - думала она.

Смутный страх пополз вверх по ее позвоночнику. Быть одной в спящем доме с этим сумасшедшим, которому она сама себя предоставила! Она не знала, что себе посоветовать. Необходимо было его успокоить. Когда придет день, будем смотреть дальше. Она заговорила с ним: "Конечно же, это тени деревьев внизу, дымовой трубы и флюгера на крыше. Дуговая лампа качается на ветру, и поэтому тени движутся. Иди спать, укладывайся!"

Сказанное не убедило Тобиаса, однако он немного успокоился. Он должен бодрствовать и наблюдать.

"Где у тебя твой револьвер? У тебя же есть маленький револьвер, где он?" - спросил Тобиас.

Но она остерегалась давать ему оружие.

"Я сейчас не знаю, где он лежит, - сказала она, - ну, улягся же, это не взломщики".

Тобиас решил, когда Марион заснет, поискать револьвер. Он лег и наблюдал за тенями, которые постоянно туда и сюда колебались, и, казалось, все время росли.

Мутный свет проникал уже через стекла, края которых становились светлее и пронзительнее. Начинала светлеть первая полоска утра.


VII.

Тобиас поднял бутылочку к свету. Ужас охватил его. В ней был совсем ничтожный остаток жидкости, едва ли в палец высотой над дном. Невыразимый страх вцепился в затылок Тобиаса… Нет больше кокаина!..

А день наступал. Ненавистный день, который ему придется провести среди людей. Все они его враги, перед которыми он испытывает безмерный ужас. Он ворочался туда и сюда на постели в глухом сомнении. Страх все больше и больше распалял его мозг; одна из вспышек жуткой ярости привела к тому, что он сделал еще два укола. Остаток в пузырьке он выпил. Внутренность рта была бесчувственной, словно бархатной или покрытой волосами. Он сунул в рот палец, сколько мог глубоко, вплоть до гортани.

Теперь к нему пришла великая нужда! С чего он должен сейчас начать? Что было для него время, что ему было за бытие без наркотика, до каких тела или души можно было докричаться после того, как все его сознание начало томиться жаждой?

Забыт страх перед взломщиками и детективами, погас ужас перед сумасшедшим домом! Только одно ощущал он, одно только жгло его душу: неуклонная, неумолимая, неудержимая, этакая метафизически-непостижимая потребность, желание яда, который означал для него дыхание и жизнь, воздух и питье, бытие и время!

Дрожащими руками зажег он свечу. Хотел совершенно точно убедиться, действительно ли в пузырьке ничего не было. Хотя он только что, в ту самую минуту, выпил все до дна, однако его желание против здравого смысла побеждало логику: ведь может, да, может быть, что немного еще в бутылочке осталось! Или, может быть, вечером он купил два пузырька, не помня сейчас об этом? Или с последнего раза здесь, в комнате, может быть, что-нибудь еще спрятано?

Он поднял бутылочку к пламени свечи. Нет, нет, нет! Пусто в ней! Он перевернул ее, просунул язык глубоко в горлышко пузырька. Пусто в нем!

Это было похоже на отдаленный гром, который потряс комнату, и следом красноватый свет ворвался в нее через окно, свет дня властно растекался и глухо громыхал, напоминая Тобиасу о себе.

Он встал с постели, чтобы осмотреть комнату, пополз на коленях, измаравшись в собственной крови, которая крупными каплями застывала на полу перед кроватью. Он не доверял своему зрению. Он ощупывал каждую вещь, брал ее в руки и подносил очень близко к глазам. Не могло ли это быть бутылочкой с кокаином, или одной, или другой? И кто посмел бы сказать, что глаза ему изменяют? Было ли то, что казалось домашним шлепанцем, действительно, этим шлепанцем и ничем другим? Кто может это знать?

Ах, и все же, как долго он ни искал, не нашел ничего.

В самом нижнем ящике комода, к которому он подполз уже на животе, ему попались в руки револьвер с несколькими патронами, лежавшими рядом. Он положил то и другое на стул. Однако тени уже исчезли…

Окна прелестно лучились чудным розовым светом, из которого поднимался юный летний день, ясный и тихий, во всем своем величии. Ба, и свистели любимые птахи, барахтаясь там в лучах солнца.

1   2   3   4   5   6


База данных защищена авторским правом ©ekonoom.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница