Вальтер райнер кокаи н лирика проза письма




страница3/6
Дата11.05.2016
Размер1.21 Mb.
1   2   3   4   5   6

СЕРДЦА ПАДЕНИЕ И ВОЗВЫШЕНИЕ

Вайсер Хирш, Кельн, Мюнхен, Берлин, Дрезден.

1920
СТРАНСТВУЮЩИЙ МЕЖ МИРАМИ
Меж домов, что тьма спрямила,

нахлобучив глубже ночь,

ветер в уши ныл уныло,

смех с углов сгоняя прочь.


Сердце мне наполнить нечем,

и слова мертвы до слез.

Звезды блекнут (словно свечи),

и облаял пес.


Красться мой удел в иные

веси-трупы, как во сне.

Уклонился от луны я,

что грозила мне.


Плач из окон жуткой течью,

плесень свет затмила весь.

Люди-призраки калечат

руки-ноги здесь.


Все не валко! Все не шатко!

Маски пыльные пестры.

Демонстрировать в припадке

души - рад пустырь.


Пустыри их все пожрали.

Пустыри плодятся вкруг.

Мокну в сырости слежалой

этих душ и рук.


Буду так скитаться вечно

до несбыточного дня,

коль тебя, Другой, не встречу!

(…Скроет снег меня…)


КОНЕЦ
Я утопил мечту в последний раз родных поцеловать,

- ушел, шагая гранью сумерек и черных всполохов.

Мой мозг тяжел, а сердца глубь пьяна.
Лес вымерз, мой поющий лес; и светлый утонул корабль.

Погибли птицы, лед, треща, вползает в комнату и в грудь.

Ни солнца нет и ни звезды!- мертвы и небеса.
Как зябко мне! Жена вдали, не узнаю

отсюда лиц своих детей. Моя святыня - локон твой -

давно стал жестким и чужим.
- Пустое сердце я давлю, в нем тени все разграбили.

Закрыть глаза. Погрузить свой лоб в последней ночи тьму.

Пусть станет мне холодным другом, точно шлюха или пес

на ветреном углу,- последним утешеньем ласковым…

УНИЧТОЖЕНИЕ
Ниже мерцающих звезд, под солнца пылающей властью лежу

мертвым, земля, я; и мертвым, сердце, ты со мной.

Вестей не несет больше ветер, без вести скрылись

руки мои, замирают и лоб, и грудь.


Сошедший вниз, под кроны лесов, в бытие камней,

затерянный средь ущелий, вздох уняв и крик,

я не был и был,- и великая тайна взошла.

- Найду ль в ней суть тех, кто меня узнает еще?-


Не знаю я их, и я их никогда не знал,

как я не знал Ничто, с которым отныне нам вместе выть.

Я крепко сплю. Разжевываю мира слизь.

Ляпаю декорацию по стенкам в мозгу.


Как призрак, мой лик приветил меня во тьме;

я киваю вниз, вверх.- Сглотну, улыбнусь ему.

Крошась, распадаюсь. И порохом вверх всхожу,

и множу жар пустынь, бездушно, бессчетно

расползающихся вширь.
НИЧТО
Лишь исчезнет лес, лишь вырвутся звезды,

лишь в сон упаду я из зла бессонниц,

из двоякого дня и из вечной ночи -

моей боли, любви, и огня, и отравы -

в великий сон, где рождаются звезды,-

в материнское лоно, в большое сердце:-


тогда закричит из меня мой ангел; он

кричит из меня, из лона, где я.

Он идет, колдовски рождая руками

мистический труд, мое волшебство…

И он строит мир, ему покорны воды;

- он знает Бога и сам творец.-


Но я крепко сплю. Тяжело придавлен.

Глохну в железе я; давят стены.

Я мертвая пыль, и снесет, летя,

меня вихрь - фьють!- Был ничто и стих!

Я тоска и боль, дурное звезд дитя,-

лишь предчувствие, мечта, всего лишь стих…


ЛИЦО
Я видел там тебя. Твой голос пел в листве,

где под звездой и песнь моя, печаль где льется в жизнь.

Я видел там тебя. Ты шла сквозь звуки и мечты.

Звездою - Ты и сердцем - Ты, мое почти что Ты.


Я ждал и - ах, уснул я в уличных камнях. Стеной

чужого дома стал я о! и я клонюсь к тебе.

Я угол, где гуляет ветер. Пыль летит, как стерх.

Я эта пыль, я этот ветер, я взмываю вверх


к тебе на лоб ах, на ладонь, о Ты, мой смутный гость.

Твой ясен взор, твоя нога вступает в небеса.

Дорога я, что вьется близ тебя. Я свет из тьмы,

что вечным нимбом над тобой. Но не знакомы мы.


Я час, который встретишь ты. Я видел там тебя.

В нем пела ночь, дрожал рассвет.- Лесной певец кричал.

Я видел там тебя. О, космос весь тобой звучал.

Ушел я весь в звезду, в печаль, в край твоего луча.


Ты есть, ты есть! День гасит луч, грядет великий год.

Весна бушует, море, лес; мир золотом зальет.

Я видел там тебя о, ты была, как ветра взлет

в бескрайней дали волшебства, где милый взгляд живет.


Один я, близко буду здесь. Смолчу, останусь нем,

лицо укроет небо мне, и Бог к душе взовет.

Печаль коль спросит, ей скажу, что видел я тебя.

Склонюсь, и сердце в ветер, в ночь упрячу от забот.


МИСТИЧЕСКОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ
Ночь. Вечные звезды. Гулкий звук. Лицо!

Небосвод обрушился на сердце. Спят уста.

Тенью рок лежит на лбу. Легко пути кольцо

под твоим неслышным шагом. Сила волшебства.


Волшебства великой дали. В ней тону.

Барка мира! Звездный парус!- ветры отстают.

Берег светел. Утро в гуле. Волн и дня канун!

Бухты - гимны Дионису: я поглубже лег в твою!


УГРЮМЫЙ ПОЭТ

I.
Взожжен огромный огнь, который правит мною.

Я стану днем, что тлеет, как сейчас.

Судьбины черные волненья я удвою,

шатаясь, поброжу, не видя вас.
Меня объяло утро цветом древним,

клокочет рань, спадает чешуя.

Придя в себя, приветам солнца внемлю.

Средь тысяч голосов, что слышу я!


- Я раскрываюсь весь. И лоб мой ясный

рождает день, зарю, огромный мир.

Светила ночи в мрачном сердце гаснут,

я в новом поле славлю светлый пир.-


Я - колокол; шагов рождая скерцо,

зову идти, дорога пусть звенит.

Большое сердце, сердцевина сердца,

основа я, я горизонт, зенит!


Меня пьют ночь, что вас не посещает,

брег ахеронтский, что от вас бежит.

Я корень зла, что ужас возвещает.

Как гром, родятся песен миражи,


к которым глухи вы:- они на дне

звучат могил, где нет чужих ушей.

Их слышу я, дрожу! И страшен мне

тот отзвук мрачный, что звучит в душе.


Я раскрываюсь весь. И голова

горит в огне, что властно правит мной.

Боль в сердце глубока. И все слова,

как яд, в гортани пенятся больной.


Вот гулко лопается крик,- иду!

(…здесь все без лиц, одежды и имен…)

Объят тираном-магом, я в бреду

рвусь к Богу из пространства и времен!


II.

Вижу лоб свой, в нем - холодный дальний лес;

- о чужд домам он,- злом они увечны.

Мой рот низводит божий глас с небес.

В глазах моих огонь его пылает вечный.

- - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - -

Чужак я с жаждой всех вас ненавидеть;

- о чужд я вам, кто в страх меня ввергает.

Я медленная смерть, что дразнит вас в корриде;

ее вид ваших рож не испугает.


Насмешка я, что постоянно вас

на звезд и тварей беспощадно делит.

Я брань, которой можно всякий раз

вас приструнить и удержать при деле.


Я мука, что у вас в пустых сердцах

заставит петь литавр щемящий звук.

Октябрь я, вечный март, что без венца

взнесут вас вверх и выпустят из рук!


Я глухота в ушах у вас! Бессилье

поблекших ртов! И глаз ослепших ваших!

Слов-паразитов речи! Глупость стильных

пустых никчемных душ! Неведом вам избравший


меня здесь ангелом судеб. Я - суд,

что вам вердикт не зря готовит свой!

Я есть. Я знаю. Стих свой вознесу

над каждой обреченной головой.


AMOR FATI
Облака плывут за мною. Города звенят. И встречи

рек я жду на лбу моем. Журчит судьба. Во мрак шагаю.

Черным солнце льется в сердце. Только вены извергают

крови всполох надо мною:- звездный ливень! бесконечный!


- И бушующий оркестр: туба, горн и буйны скрипки

рвутся вверх в моем дыханье. Птиц восторг златится ниже.

Из глубин лучистый голос Бога слышится мне ближе.

Тяжкий стон звучит в ответ. Леса молчат. Соборы хлипки.


…Я вздымаюсь из ущелий:- брег мечты! и море света!

Над безбрежием пустынным в небесах алмаз рассвета!

- Всласть весна мою ласкает грудь.-
Я огнем горю безмерным дней моих, ночей недавних.

Верен вновь любви безвестной; смесь восторга и рыданья

на губах! Я смерти данник. Пью, чтоб радостно уснуть.
СТИХИ ИЗ ЛИТЕРАТУРНОГО НАСЛЕДИЯ
МАГИЧЕСКОЕ ПЕНИЕ
Я - человек, я в страхе весь.

И черных туч боюсь я днесь,

как в жести край они грохочут в край небес!

Пугаюсь я и стен домов,

дверей заманчивый засов

меня тревожит, чуть коснусь - рукою будто водит бес!


На шаре сером, страшном и чужом,

под взглядом Бога строгим, у убийцы под ножом

- жив человек! но от неведомых затей пал ниц!

И мне страшны холодный строй,

волшебный шифр, загадки цифр, итог простой

своих средь бурь и звезд, всеядных умножения таблиц!


И в молниях предутренних лучей,

и в полных смут сердцах, что на закате горячей,

узнаю я себя, тебя, всех нас, кто муке рад!

Давно крадется к нам она -

злой, хищный зверь - мой Бог! как боль души сильна!

Мы схвачены, зарыты про запас, влекомы в ночь и град!


Я чувствую!- я человек.

Но страх мой рвется из-под век;

о трепет крови под звездами! о безутешный взгляд сердец!

Мой шаг, мой голос, крепкий сон, дыханье - а как пульс упруг!

Моя жена, мое дитя. О тишь! Земля безмолвно чертит круг.

Я - человек! Я не боюсь! Я свой люблю венец!



Кельн, 2.07.21., 6 часов вечера.
СМЕРТЬ*
Смерть, живые мы в тебе покоя ищем.

Ты - ущелье жизни чад больных.

Вздернут пьяный рот. Как мы хмельны!

Наше сердце ты в разгуле нищем.


Вьюги нас секут. Снег неуемный.

Только смерть - сияющий простор.

Только смерть - наш постоялый двор,

где сидим, едим и где уснем мы.


Ангел! Ты способна обнимать

сказкой сна и призрачностью грезы.

Ткнуть нас в наготу ночлежных мест.
Слава ты богов. Пространства призрак грозный.

Наше злато скудное, отчизна-мать…

В город небесный вечно отворенный въезд.

*- это стихотворение является переложением известного сонета Ш.Бодлера "Смерть бедняков", подлинный французский текст которого Райнер использовал в качестве эпиграфа к своей новелле "Кокаин"; текст переложения найден в архиве автора и при жизни им не публиковался.
* * *

Я лежал и крепко спал,

ветры, мимо мчась, визжали,

дни зрачок луны сужали,

я лежал и крепко спал,

сны-косули в лес бежали.


Дни зрачок луны сужали,

опускались звезды ниже.

Песни, ах! что сердцу ближе,

слов былых не содержали,

но я слушал, чувством движим.
Мрачна песнь, что сердцу ближе,

слушал я ее тревожно.

Шелест леса мнился дрожью,

тело жаждало бесстыже

грезы сладкой, пусть и ложной.
Весь я жаждал - пусть и ложной -

встречи утренней с тобою,

точно с павшею звездою,

ей с небес сорваться можно

вечной женскою судьбою.
Я ошибся, встреч с тобою,

сладких слов любви не будет,

зря мы новый мир разбудим,

он негодной городьбою

лишь в твоих глазах пребудет.
Нежных слов любви не будет,

свет не пить с волос лучистых,

не твердить в объятьях чистых

клятв, к которым путь так труден,

словно к звездам в небе мглистом.
Свет волос твоих, как греза,

что растает наяву.

Я, вздохнув, в рассвет плыву,

лью под мрачным небом слезы

и со звезд тебя зову.

7.10.23.
* * *

Вновь начинают лить слезы и снова

молчат далекие вечные звезды

о боли людской. Облака

порознь застыли. И тьма

горько стекла вниз. Кровь шепчет

таинственно. Сердце стучит

тихо и далеко.


ТЫ НЕПОТЕРЯННАЯ…
В тебе живет краса берез медовых,-

так шепчут месяц, звезды, вниз светя,

которыми я будто околдован
и осчастливлен,- ты не их дитя?

Твой голос слышу. Свой. Они дуэтом

мечтательно и кротко вверх летят,
меня зовут и жизнь велят при этом

тебе отдать - твоя навек во мне -

с тобой дышать и плакать, знать, что нету
мне счастья без тебя в тревоге дней,

о да! с тобою поменяться сердцем,

как ты, правдивей стать, добрей, скромней!
Могла бы жизнь моя твоей согреться,

твой ангел песню пел бы, а в ответ

души моей звучало скерцо:

ты непотерянная, слышишь, нет!

тебя я не терял, и нет сомненья -

то воля свыше, детский наш обет -


на небе суждено нам единенье.

27 января 1925 - Бонн.
* * *

Присыпь все, снег! Стань кровом больной душе!

Колдуй, кудесник, льдинкой пусть стынет слеза,

что вечно жжет мне глаза, рождаясь

каждое утро, к любви взывая.
О, дай сквозь эти муки пройти наконец,

за ними, в свежей могиле своей, найти

то, что меня навек успокоит:

слезы, любовь позабывший дух мой.*



*- написано 10 марта 1925, в половине седьмого вечера.
П Р О З А

НОКТЮРН*



(Кёльн)
Я прохожу мимо собора. А он застыл, ненасытный, устремив в ночь свой величественный облик…

Маленькие кроткие кокотки стоят в тени домов с тем – ах, как хорошо мне знакомым – подергиванием рта, которое возникает, когда огромный одутловатый мужчина нетвердым шагом подойдет к ним и толстыми лягушечьими пальцами пощупает их тощие груди.

А я уже стою на вокзале.

Здесь залег на путях коричневый поезд, который по ночам воет о своих заботах от Лондона через Остенде, Берлин и Варшаву до Москвы, дыша, как затравленный зверь.

И я знаю: –

в это время над канадскими лесами опускаются тяжелые, густые от снега облака;

в это время скатывается на морское дно, чтобы умереть, бедный больной спрут;

в это время в свете стареющей луны снова осыпается прогнивший от времени пейзаж.

И я знаю: –

я ощущаю все это: глубокую нищету, в которой нахожусь, светлое счастье, к которому устремляюсь время от времени;

во мне – страх бобра; голод кенгуру, что в одиночку скачет по шепчущимся степям под южными звездами; моя душа – клетка, полная диких зверей, полная притаившихся злобных обезьян и голодных гиен;

и я – бессилен, несчастен; я падаю перед ними ниц, как голый дикарь, что в жарком пару и мраке огнедышащих болот слышит удар шаровой молнии, катящейся вокруг Килиманджаро;

и тогда я плачу и смеюсь, и пою, разрывая губы;

и мое сердце пылает, как жемчужина, и мои глаза – это алмазы: –

Мой мир! Мой танцующий огромный мир!

* – Этот и три следующих текста опубликованы в 1919 году в книге “Пестрый день”. В предисловии автор сообщал: “Собранные в этой книге стихи, их фрагменты, опыты в прозе и сцены написаны в 1912-14 годах в Париже и Кёльне. Прозаические фрагменты о войне написаны в 1915 году в действующей армии”.
КАБАРЕ
Назывался кабачок впечатляюще. Как берлинский универмаг или нью-йоркский небоскреб. И еще для меня здесь присутствовал аромат парижского метро, когда я слышал это название: "Пивной дворец Метрополь". Поэтму я спустился вниз вместе с ней, Очень Красивой, Самой Любимой. Поскольку было еще рано, нам досталось самое чудесное место, и мы были счастливы. Музыканты, разобщенно и не в полном составе, расположились вокруг эстрады, как восковые фигуры; они еще не работали. Неожиданно живот старшего официанта затмил мне всю перспективу так, что я в испуге и волнении вскочил и начал высматривать полицейского; я считал подобное непозволительным для официанта. Он же стоял в проходе невозмутимо строго, сознавая, что его существо столь могущественно, что он мог бы даже отсутствовать, и оставался бы при этом господином в урагане лиц, бокалов и огней. Часто мимо проплывали существа в просторных белых или нежных светлых тонов блузках, походивших на наполненные ветром паруса. Я принимал их за дивных летучих мышей, и их очень умные глаза выглядывали из переливов волос. Вся эта внутренняя часть кабаре была отделана в японском стиле и называлась "Ночь в империи Микадо". Вдоль стен были натянуты большие полотна, изображавшие японских мужчин и женщин, которые так сидели или стояли и так смотрели, будто собирались в следующую же минуту совершить развратные действия. Вблизи выхода они их и действительно совершали, однако это я заметил только уходя. Под потолком висело облако бумажных цветных фонариков. Некоторые из них беспрестанно вращались вокруг собственной оси, будто подгоняемые часовым механизмом. Позже я приписывал каждый приятный пассаж в игре оркестра их движению, и был весь вечер так искренне благодарен этим бумажным светильникам, к которым можно было относиться как к божествам.

Мы пили пиво. Продолжалось медленное скольжение белых летучих мышей. Вдруг оркестр выдал блистательный аккорд. Дирижер, одетый в лиловый фрак, гордо выплыл наверх. Контрабасы Второй венгерской рапсодии глубоко взбороздили собиравшуюся толпу. За соседним столом пили вино; звенели деньги и сдвигались бокалы, в то время как вверху, где звучала только музыка оркестра, Фриска своими танцами сводила с ума бедного Лассана. Я был очень рад, когда все это дошло наконец до коитуса: темпо джюсто, ра-та-та, да-да-та-та…

Потом был небольшой перерыв, во время которого разговоры посетителей, как рои комаров, повисли под японским потолком. Музыканты поразительно быстро освободили эстраду, и все разом сместились на задний план. Сверкнул чистого белого цвета прожектор и оплевал их непрошенным светом. Я спокойно закрыл глаза, чтобы дождаться, когда свет наберет силу, достаточную, чтобы материализовать на сцене вышедшего туда человека. Когда я снова мог видеть, на эстраде стояла девочка в короткой детской одежонке; она должна была производить впечатление десятилетней и пела надрывающимся голосом песню о расхлябанности, царящей в Вене. Каждое слово в песне было плевком, от каждого жеста девочки веяло профессиональным развратом. Она быстро исчезла, поскольку я исключил ее из поля зрения.

Когда взгляд мой пожелал вернуться обратно, он неожиданно нырнул в декольте дамы, что сидела поблизости. И оставался там до следующего номера.

На эстраду вышла огромная негритянка с ужасной, покрытой панцырем грудной клеткой. Она возвышалась на сцене, как башня. Дирижер сверкал своими бриллиантами, фрак его переливался. А на негритянке было огненно-красное платье со шлейфом, и глаза ее смотрелись подстриженными кустами в девственном лесу. Она пела, сверкая зубами и величественным взором, английскую песню, и ее подбородок в это время по-бульдожьи прыгал вверх и вниз. Она представляла себя вокальным феноменом; ее голос был похож на расплавленную сталь в летке доменной печи; когда звучал аккомпанемент, она кружилась над нами, как тропическое звездное небо. Негритянка сорвала продолжительные аплодисменты; даже моя малышка была потрясена и аплодировала. Потом негритянка пела американскую танцевальную песенку, но не танцевала во время припева, а только обозначала, подергивая в такт музыке кистями и стопой, танец, который приводит в волнение, вероятно, все будуарные салоны. И мое сердце скакало в такт мелодии.

Потом она закончила. Я видел ее сквозь толпу, которая кричала и хлопала в ладоши. Негритянка удалилась, и ее огненно-красное платье, становившееся все темнее, протащилось следом. И вдруг во мне родилось сумеречное чувство, ощущение расставания, и передо мной всплыли лица, которые давно таились в моей душе. Я уцепился внутренне за женщину, бывшую рядом и любимую мною, и в какой-то момент хотел уйти. Однако уже зазвучал вставной музыкальный фрагмент.

Было очень весело. Дирижер дурачился с палочкой, и публика очень этим забавлялась. Во мне поднимался вихрь. Я сидел совсем близко с женщиной, которую любил. Она говорила, я слушал. Иногда говорил и я, но мне не приходило в голову сказать то, что на самом деле происходило во мне. Новый сонм белых ангелов тихо проплыл мимо, они шли в бар. Я был далеко отсюда, время утекало легко. Когда я невзначай взглянул на подиум, то увидел забавного негра с бас-кларнетом, на котором он громыхал: "Мариэтта, моя южаночка…" Его партнерша запрещала ему это, но он продолжал гудеть снова и снова. Та же строила из себя амерканскую девочку и была крайне мало одета. Ее мощные и упругие груди, стянутые одежкой, ворочались вокруг моей головы. Я думал, что надетое на ней вот-вот разорвется, однако этого не произошло.

Вышел юморист, пел, рассказывал, паясничал. Мы вдвоем очень смеялись. Потом мы пошли. Под дверью вдвое сильнее переливался всеми цветами дирижер; а вот на японские картины, на которых дело дошло до полного разврата, мы не обратили внимания. Цветные фонарики плясали, визжала музыка, блузки просвечивали. Что еще оставалось несчастным, далеким, трезвым и понимающим, было лицом гардеробщицы. Не была ли она той, кого я позже обнимал в жаркой, безбрежной ночи?


МИРАМЕ

(Париж)

Злой рок явился одной из стеклянных летних ночей на бульваре Пуасоньер. Женщина упала в освещенном круге уличного фонаря; я подхватил ее на руки. Это была Мираме. Ее голова лежала на моем плече. Лицо выныривало, подобно острову, упоительно и мягко из эфира ее волос. Странная красота покоилась в них, когда она на мгновение открыла глаза и медленно закрыла их снова. Это произошло так, будто длинный бульвар празднично влился в них с этим взглядом и пропал за ее вздохнувшими губами. Мираме плотнее прижалась ко мне головой, ее руки нежно обхватили мои предплечья, и она немного пришла в себя. “Вам нехорошо, мадам”, – сказал я тихо. Она прошептала: “Ах, мне было очень больно!”

Я остановил машину. Помогая ей при посадке и мгновение удерживая все ее тело, я почувствовал, как большая общая волна прошла через нас обоих и затерялась в потоке деревьев и фонарей.

Бульвар казался очень узким и рисовал лихорадочные картины на бегущих стеклах нашего авто. Мираме лежала во весь рост на мягкой обивке. Иногда окно, подобно прожектору, бросало каскад света на ее юбку. Голубой шелк сверкал. Ее взгляд бесконечно испытывал меня. Потом наступило мгновение, за которое я ясно понял, что уже раньше однажды должен был ее видеть, держать, любить – да, именно любить.



Где мы уже видели друг друга?

Мираме, мы встречались в ночи вопреки скверному сну мирового города и легкому опьянению людей, которые начинали тлеть ночью и безголосо кричать через улицы. Уже опутывают нас беспощадные нити. Наши руки опустились, и сладко это, раствориться в море и звучать сквозь семь утренних зорь, не зная границ!


Потом мы были в желтой комнате большого отеля, призрачного, прилегавшего к кварталу Мадлен. В комнате возвышалась черная кровать, похожая на дребезжащий гроб. Электрическая люстра, злобная красная язва, тяжело склонялась надо всем. Мираме поведала мне всю свою жизнь, мрачные невзгоды своей судьбы, поведала потерянным голосом, от которого все это время, казалось, рыдали стены.

Должен ли я спеть песню, что пришла мне на память, ту песню, что обвилась вокруг Эйфелевой башни и бурлит в несказанном vivace furioso?.. что кружилась и созидала рыдающих размеров миры? – апашей Монмартра, студентов Латинского квартала, американцев на огромных кораблях и в кричащих домах (которые выплевывают тень для тысяч людей и водопады света), разгорающиеся вечера в лесу Компьень, ужасные ночи в грязных и опасных отелях на больших бульварах, скольжение сознания для мучения серыми их мостами, большая любовь, полная страха и нужды, каменные врачи с объективными определениями, враждебные койки Сальпетриера и, сквозь все это, увиденные в голодном сне ошеломляющие силуэты всех самых стройных башен над Парижем в непостижимом сиянии утреннего неба: серебро и свинец, сверкающее и приглушенное…

Я слушаю, слушаю внимательно, и во мне смутно формируется ее маленький, нереальный профиль, как это часто бывало на парящей в воздухе высоте в широких изгибах церкви Сакре-Кёр после исповеди. Мираме спускалась в Париж чистым и золотым своим шагом, очаровательное перистое облако, которое сходило к нам, людям, и пропадало, пропадало в дыму и грязи.
Долго еще я оставался отдаленным и отстраненным. Потом реальность снова вернулась ко мне. Тело ее, голое и белое, лежало на кровати, которая казалась мне бескрайним морем, звучащим и изначальным. Бледное солнце втекало сквозь гардины, покашливая над крышами квартала Мадлен. Ласковой была ее правая грудь. Левая лежала сердито деформированной и похожей на нарыв, коричневой и полной изменчивой жизни. Ее бедное тело было гротом из ленивых масс, с трудом склеенных и соединенных. Правая нога, черная на месте ссадины, возвышалась в воздухе, как обгоревшая свая. И все эти места, на которые обрушилась ужасная болезнь, переливались таинственной жизнью. И чем больше казалось, что готово начаться воспаление и что оно будет резко прогрессировать, тем более мне становилось ясным, именно здесь будто бы рождалось новое существо, хихикало из ее глазных впадин и жило в зубах позади мертвых, подтянутых кверху губ.

Бессмысленный страх охватил меня. Начали звонить колокола, долго тащились надо мной их первобытные звуки. Не были ли это тяжелые слоги, которые они произносили неразборчиво, медленно и громко: “МИ-РА-МЕ, МИ-РА-МЕ”? – Париж просыпался и грубо кричал на меня. Я выскочил, как сумасшедший, из отеля, мне казалось, что начались уличные бои, поезда подземки вырывались наружу и взлетали, вокзал парил в воздухе.

Я бежал быстро, без шляпы, без памяти.

В пригороде я остановился, изнеможенно опустившись на скамью. Потом я потерял сознание. Когда я пришел в себя, оказалось, что меня занесло в ближний кабак. Там мне подали шнапс. Парижские рабочие в своих голубых блузах обступили меня и горячо спорили. Снаружи, на бульваре Орнано, дрожало солнце, воробьи чирикали, и со двора доносилось тихое пение маленькой незнакомой служанки:

“C’est une belle gosse,

mais une sale rosse,

on ne devrait jamais l’approcher.

O quelle torture

que l’on endure,

quand on a le malheur de l’aimer!” *

Я, однако, шел с белыми розами в руках, медленно и легко вдоль бульвара Орнано, прочь из Парижа в безбрежные поля.

1   2   3   4   5   6


База данных защищена авторским правом ©ekonoom.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница