Вальтер райнер кокаи н лирика проза письма




страница1/6
Дата11.05.2016
Размер1.21 Mb.
  1   2   3   4   5   6
Вальтер РАЙНЕР

К О К А И Н

ЛИРИКА - ПРОЗА - ПИСЬМА

(ПЕРЕВОД НАЧАТ В 1986 ГОДУ)


ВАЛЬТЕР РАЙНЕР
1895 - 18 марта родился в Кельне.

1911 - Окончание средней реальной гимназии. Первые литературные работы.

4 августа - смерть отца. Начало коммерческой учебы в Кельне. Продолжение ее затем в Люттихе.

1912 - Служба при одной из парижских продовольственных фирм. Появляются стихи и прозаические заметки.

1914 - Пребывание в Лондоне. Первый приезд в Берлин. Встреча с И.Р. Бехером и другими экспрессионистами.

Пристрастился к слабым наркотикам (кокаин).



1914/17 - Солдат.

1917 - 6 июня - переселение в Берлин. 15 сентября - помолвка с Фридерикой Амалией Олле (1897-1980). В

декабре поездка в Дрезден, знакомство и дружба с Конрадом Феликсмюллером.



1918 - 28 февраля - женитьба на Ф.А.Олле (Фо). "Звучащее сердце"- стихи; "Остров блаженства"- стихи; "Пылкий

музыкант"- лирические сцены; "Море боли"- стихи; "Кокаин"- новеллы. 17 августа - рождение дочери

Рении Беаты (ум. в 1967г.). В декабре - переселение в Дрезден.

1919 - С января по март - редактор журнала "Меншен". Дружба с Отто Фройндлихом, с Иваном и Кларой Голль.

"Пестрый день"- стихи и проза. Лауреат учрежденной в Дрездене премии. Приходит страсть к морфию.



1920 - 4 февраля - рождение сына Иоханнеса Вальтера Карола, крестным отцом которого становится Иван

Голль. В апреле - расставание с семьей. Поиски работы в Кельне, Берлине, Мюнхене, Дрездене. "Книга

для Фо"- стихи.

1923/24 - Пребывание у матери в Кельне.

1924 - Осенью временный перевод под опеку и отдых по путевке в закрытой провинциальной клинике по уходу за

душевнобольными в Бонне.



1925 - Март - расторжение брака с Фредерикой Амалией Олле. Апрель - освобождение из клиники для

душевнобольных. Возвращение в Берлин.



12 июня - смерть после инъекции повышенной дозы морфия.

ВАЛЬТЕРУ РАЙНЕРУ было ровно тридцать лет, когда он умер после инъекции повышенной дозы морфия на печальной временной квартире в самом центре Берлина. Для мира это прошло почти незаметно: ни некролога в прессе, ни панихиды, ни поминальных торжеств, – только похороны без каких бы то ни было церемоний. Самоубийства маньяков не были редкостью в Берлине двадцатых годов. И кто же тогда знал, что этот маньяк был поэтом, лириком, стиль которого производил впечатление на многих знатоков немецкой поэзии. Лишь немногие знакомые прежних лет, преимущественно художники-экспрессионисты и богема, помнили его и были так же глубоко потрясены, как художник Конрад Феликсмюллер (1897-1977). Чтобы создать другу юности памятник, он написал картину "Смерть поэта Вальтера Райнера" (1925): открытое окно, из которого падает в ночь человек, под ним пестро освещенное и в то же время мрачное, призрачное море домов большого города, над ним темное небо с блеклой луной. Одна рука вяло свисает, еще сжимая только что опустошенный шприц; другая вытянулась вверх, вцепилась в поисках спасения в тонкую тюлевую занавеску. Фигура человека как бы балансирует, укутанная в темноту, мгновение между небом и землей, когда нет смерти, но и жизнь уже улетела. Схвачен только один момент, последний трагический момент счастья перед окончательным крушением. Но картина эта – больше, чем копия момента, – это заключительный акт жизни, уничтоженной одиночеством, нуждой, страхом. И сцена – большой город, ночь, беспомощность, опьяняющий полет – как бы цитирует произведения того, кто изображен на картине: Вальтера Райнера, в звучании стихов которого просьба или мольба, редкий крик или жалоба – это всегда слова изгоя, "угрюмого поэта", каким видел себя он сам, страстно желая во многих своих строфах отделиться от мира, окончательно выйти из "ущелья боли" больших городов, которые его одновременно ослепляли и страшили. Успокаивающая ночь была для него всегда предпочтительнее раздражающего дня. "Святая ночь! Ты нам отец и мама!" – говорится в посвященном Феликсмюллеру стихотворении "На ночь". В ее тени Райнер чувствовал себя в безопасности, на "берегу вечера" забывал он мучения дня, никогда не прекращавшуюся борьбу за существование. Но с годами страх вырос и особенно бурно стал разрастаться по ночам. Кокаин и морфий разгоняли его разве что на часы, чтобы он, как только дурман улетучится, с еще большей силой набрасывался на больного. Он катился по смертельной спирали вниз; и сам знал об этом. "Amor fati", заключительное стихотворение последней книги, заканчивается строфой:

Я огнем горю безмерным дней моих, ночей недавних.

Верен вновь любви безвестной; смесь восторга и рыданья

на губах! Я смерти данник. Пью, чтоб радостно уснуть.
СТИХОТВОРНЫЙ ЭПИГРАФ
Познай себя! Твоя душа - коморка,

в которой ты стоишь. Коморка - град.

А град - страна, и мир, и океан!

Твоя ладонь - луна, взошедшая из сна.


Твой мозг - прибежище любому судну,

вокзал для всех составов, ветер тучам,

что медленно вокруг земли плывут

и все же возвращаются опять.


Ты - мать любого из людей. И ты

вливаешь музыку и свет в него,

не думая, что станет он другим,

поскольку он, и ты, и я - одно.


Тебя я знаю. И себя. Уверен,

что все мое - твое, а у тебя

нет ничего, что не было б моим. Я - твой.

Ты - из ребра. Все это знаем мы.


ПЕСТРЫЙ ДЕНЬ*

Картины

Смешанные стихотворения

Пять шуток
* – Отобранные стихотворения были написаны в 1912-14 годах и опубликованы в 1919. В предисловии к сборнику "Пестрый день", который, кроме представленных здесь разделов, содержал еще "Песни поэта", "Песни любви" и "Песни о людях", а также "Первые опыты в прозе", поэт писал: "Издание этого сборника, цель которого – соблюсти точность во взгляде на литературное развитие автора (в то время 17-19-летнего), не может претендовать на критическую оценку и художественное значение". Подводя итог, Райнер поясняет затем, что его поэтический путь пролег "от наивного, беспомощного, натуралистически импрессионистского стихотворения к сознательно революционному языку радикально экспрессионистской симфонии" и в каждом случае "при непоколебимо одинаковой основной установке".
ВОСКРЕСЕНЬЕ ПО ВЕСНЕ
Солнце в колесах, в огне экипажи.

Грохот и пыль. И кивают плюмажи

пестрых уборов распаренных дам.
Пахнет осот, колеями изрытый.

Надо ль так нервно биться копытам?-

город не сможет пойти по следам.
Солнце по улицам вслед заспешило

в горы, на волю с толпою несметной,

вверх, на деревья взошло незаметно,

соки земли вызывая к вершинам.

ВЕЧЕРНИЕ ДЕРЕВЬЯ
Пряны чары тощих ветей,

голых, если вечер нудный.

Словно в праздник взрослых детям,

в суете и тусклом свете,

им найти друг друга трудно.

Только этот чудный вечер

так глубок, как облик мамы!

(Окаймляя сон наш вечный,

лик немеет и на встречу

островком любви нас манит).


Поклонимся же, деревья,

вечер нами лишь богат!

Справим мы обычай древний -

я ведь тоже не из кремня -

плачу с вами, как ребенок, как ваш брат!
ЛЕТО
Мы вновь плывем в купальне тумана,- значит

станут цветными тела в мягком теплом свете

сейчас, когда через окна и дверь наши дети,

милые сердцу, сбежались, смеясь и плача;


когда с одежды женщин пьется вино истомы,

и мы бытие свое смещаем в тень их,-

тогда нас лето сражает игрой сметенных

волн, и мы видим в сверканье зрачков их темных:


вот седлает нежный бриз

властно, словно на века,

ангелов склоненных стая,-

мы с тобою, кавалерия святая,

далеко умчимся в искреннем восторге!
МГНОВЕНИЕ ПАРИЖА
Еще я в нем? Иль казус вышел?

…Нет, он во мне!.. И взмыв,

я шелест серебристый слышу

его асфальта в том остывшем


рассвете, что из тьмы

восстал, как гомон птиц под крышей,

как говор твой, как голос свыше…

– Признал? мы ныне: Мы!


МОГИЛА ХЕНРИ ХАЙНЕ

(Париж)
Ты – мертв, и тело обратилось в прах,

но облик в камне ярок и глубок,

ты слышишь песнь с улыбкой на устах,

загадочной, как голосов клубок


людей, что спали, а теперь встают…

Кошачьим телом вздыбился проспект,

у ног твоих найдя приют

и вид открыв на город и рассвет:


Прохожие, будите в жилах кровь!

Из дома выйдя, разглядите мост

и водопад одежд, огней, авто,

звериных голосов трамвайных пут, –


вспорхнувший танец красок мил и прост…

А слышите?! Покойные поют! –

от колоколен до подземки – стон…
Но вышли шлюхи, и поплыл бостон,

встал рядом черный "ваген", будто врос, –

танцзал гремит у жизни на краю:
- Безумный мир! О жизнь! Придешь ли вновь?

(Посвящено дорогому товарищу и другу Стефану Шаафу.)


РАСПЯТИЕ

(Кельн)
С манерой гордой прима-балерин,

оттанцевав, устало сесть в поклоне

сравню восхода миг на небосклоне,

миг торжества багряных пелерин.


Овацией, забывшей о пределе,

все набухает, пышет и ревет;

от брызг пожара улицы зарделись

и к площадям пурпурный вал плывет.


Взбесившийся прибой швырнет меня

на стену сцены иль собора. Я -

распят! И все ж вопит душа моя:

- Я мук хочу! Потопа! И огня!


АЭРОПЛАН
В хрустально светлом, голубом, небесном,

где в полдень томно блещут ост и вест,

он в мир неистовым явился бесом,

всем вышним сферам заявив протест;

и волен шум его, как манифест

с господских уст, исторгнутый не зря,

упасть в толпу испуганных лачужек,

что потрясенно, глухо повторят

тот гул; горящим взором обнаружат

невиданный полет, каскад "петель"

в великий этот день. Послужит

им рев гудков и городов вдали

достойным гимном. Бес же улетел

едва замеченным, как желтый лист

к блину луны, что вяло золотист

и сам рад скрыться в синей немоте.


ПРИБЫТИЕ

(28 июля 1914г.)*
Ночной вокзал, хранящий летний зной,

ревет, как зверь, вместив в просторном зале

безмолвных тысячи людей, что знали,

когда их ожидает первый бой.
И как гудок щемящим звуком замер

в молчании толпы, густой и злой,



так завтра будет черною золой

врываться солнце в желтый дым развалин.
И, поднимаясь тучей грозовой,

во мне противный холод когти скалит,

как мышь летучая на свет; за мной
спешит, зажженной темнотой влеком.

И сердце, нудный труд прервав земной,

гремит, срываясь, как лавины ком.
* – вероятный день приезда Райнера в Берлин.
ДРУЗЬЯ
Я чую вас сквозь тусклые пространства,

когда домой иду усталый ночью,-

вдоль лестниц бледным пламенем заколыхались

вы, други!


Один бредет по блеклым закоулкам,

где с полумертвых крыш домов слетают

вниз тьма и скорбь, как струпья, по ногам

разбрызгав страх.


Другой стоит, как арлекин, на сцене,

чужд сам себе. И в спешке эта бездна

сосет в себя весь хлам от досок пола

до лиц с гримасой боли.


Идет аллеей с женщинами третий

по желтым листьям, что намокли страхом,

разинув рот на красную луну и

шатаясь…
Мы – копоть, мы порознь поднялись в пропасть

из адской обжигающей купели.

Когда нас вновь ее жар опалит,

мы сможем подняться с земли,

столбами став огня.
КОНЦЕРТ
И что за странное море льет в сердца

смычок скрипача?

Забудьтесь на час,

пусть доплывет, штрихом истончась,

до вас улыбка царская певца.

И волосы с плеча

дамы вдали я чувствую своими!

Как снег, упало имя,

и сладко мне…

И ты в огне? –

сквозь зал скользит во сне

песня твоей руки, зацелованной другими!


Пять шуток

СОНЕТЫ УНИВЕРМАГУ



I.

Цветы восьми гигантских люстр хрустальной вязью

исторгли свет, что тысячей дождин

меня обдал; среди людей я больше не один, -

их белокурых герцогств стал я князем.
Средь черных платьев ангельских сестер,

со мной парящих в лифте тихой стаей,

я опускаюсь, от почтенья тая,

под балансиром, что истер лифтер.


Проплыл этаж, где голосят в отделе,

рассевшись, как колибри на колечках,

те шляпы, о которых дамы отгалдели.
А мимо люди скачут, как лошадки,-

вот синий глаз, рот красный,- им, конечно,

погоня эта мнится жизнью сладкой.
II.

Безмерно свят к святому путь, и лестно

твой шаг оценит голубой ковер,

а свет легко и мягко, как гравер,

создав цветок, замрет пред образом чудесным,
застывшим на хрустальном стебельке,

улыбкой отвечая дамам встречным.

Всмотрись, ведь это же из шляпок нечто

растет сквозь тишь от света вдалеке!


(Представь, подруги сердцу и душе

покоя не дают все эти сказки;

представь весну и отдых в шалаше,
когда вы были счастливы вдвоем

и словно обновлялись вздохом ласки,

слезой омыв прозрение свое.)
III.

(Дамский конфекцион)

Глядит с витрин холодных дам наряд,

надутые их шелковые робы.

С небесной высью схожи гардеробы,

с земной тоской – улыбки (зауряд).
Вот манекен едва ль не высшей пробы:

и свежий холст, и тонкий газ парят

в саду, взгляд глаз на туфлях, что царят

в траве искусственной, почти загробной.


Шум магазина к балюстраде рвется,

взмывая вверх, как море криков, света,

а в нем и с теплых женщин блеск сотрется.
Но пульсы даже дам из воска бьются,

лишь встретит взгляд обновы, к бездне этой

они красу несут, как воду в блюдцах.
БАРМЕНУ
Тысяча бликов вин цветных в бутылках

пала на хитрый лик твой, и на месте

стоя, в угаре, с вопиющим жестом

ты мечешь фразы в пьяные затылки.


С последней сдачи, пьяница не пылкий,

хочу взбодриться и, с кокоткой вместе

танцуя тустеп, снисхожу до лести…

- Порадуй, парень, грязного обмылком!


Тебя люблю я! Дал ты насладиться,

фигляр с напудренною мордой томной!



О смокинг твой всем волнам мира биться!
Твои усталые глаза запомню:

о всех все зная, им легко глумиться,

быть ценниками в торге мира скромном.


ВОСКРЕСЕНЬЕ

(Кельн)
Упруго небо в щедрой синеве.

Лучась теплом, глядит собор в даль переулков,

что красной, голубой толпою гулкой

бурлят, погнав ее на луг, к траве.


Крича, кишит толпа вкруг мест святых,

стекает потом к пестрым лужам.

Споткнулся смех, флот перегружен

…Но рады все и чужды суеты.


МИСТИЧЕСКИЙ ОСТРОВ*

Ранние стихи

Дай пасть ниц мне, дай увидеть,

дай погибнуть, дай мне выжить,

коли избран я быть ближе…

(Гете)

Пер. В. Петрова


* – В предисловии к книге "Море боли" Райнер пишет: "Объединенные здесь, в одном томе, стихи родом из двух разных периодов пережитого. (…) Первая часть, "Мистический остров", содержит ранние стихи, они написаны в 1912-15 годах в Париже, Кельне и Берлине. Несколько работ, написанных позже и обращенных своей сутью туда же (под ними помечен год написания), включены сюда задним числом. (…) Вторая часть, "Море боли", создана в 1915-17 годах в действующей армии, в Кюстрине, Лейпциге, Дрездене и Кельне. В эту часть включены отдельные стихи, написанные в 1918 году."
Снящийся день

БЛАГОДАРСТВЕННАЯ МОЛИТВА


Это счастье мне?

Но за что? Небес синева течет.

Златом солнце рядит меня.
Весь мир во сне

мило плывет предо мной, в даль маня.

Женщины сердцу странно близки,

ангельски кротки, не зная о том.

Придите, боль,

мука! Обрушьтесь, как неба свод!

Во взгляде звезды - моих след слез.
На всю юдоль

цветом любви моей - клумба роз.

О, счастлив знающий вещи плод

и твой плод, жизнь,- плачущий чудо-дол!


ИНТЕРЬЕР

(Кельн)
Нас объяла мягкость комнат.

Бурый солнца шар в окне

лег, придаваясь лени.

Цвели девчонки томно.

Как мы, они лишь тени,

что тускло тлеют в утонувшем дне.


В голубизне алькова

ангелам мы сродни.

Язык родился новый,

мотив и взгляд, и блеск в глазах играл.

От рук златых рояль пел, а над ним

слова и свет взывали, как сигнал.

ВЕСЕННЕЕ СЧАСТЬЕ
Беседка наша чудо как мила.

Вверху, качаясь, конка проплыла.


Сквозь сад упряжка движется на нас.

Не скрыться от глубоких конских глаз.


Дитя готово в небо бросить мяч.

Мой рот весенней радостью горяч.


Вот платье белое одной из дам

смутило одиночество пруда.


Дома растут с цветами по террасам.

Леса вокруг знакомый клич окрасил.


Разлилось солнце медленно вокруг.

Не размыкаем мы холодных рук.


Порывом общим оба мы полны,

и волосы слились, как две волны.


Мы просто птицы с неземной судьбой!

Расцвесть я счастлив и опасть с тобой.


ЛЕТО

(1918)
Злато улиц в небе тает.

Темной птицей крыша спит.

Трам вдоль клавиш пролетает,


солнечным лучом облит.

На природу мы сбежали,

мстя за шахтный смог домам.
На зеленые скрижали

пишем мы привет пруду.

Облака, к нему снижаясь,
словно нас таранят там.

Дети резвы, воле внемля.

Дух обилен по труду!
Мы на небо и на землю

делим чудо пополам.


ФАБРИКА
I.

Где дымом черным все заволокло,

я у окна приветственно застыл.

Клубится солнце красным кулаком

в колесах, что поют баском густым.
Стальных деревьев слышен звон, немых

застыло стадо кранов подвесных.

Железа, крови привкус принесли

мне пар и смрад. Я вижу чад земных,


в ворота шустрым телом их толпа

выходит пробкой легкой, как вьюрок.

А груз всем весом на меня упал;
я выпрямляюсь, поражен: во мне

болванки, бухты кабеля в Нью-Йорк,

а дым пейзаж рождает в вышине…
II.

Проснулась ночь. Еще ревут машины.

Ламп дуговых белеет ураган.

И тянет шеи каменный орган

дымящих труб с их обликом фальшивым.
По сотням залов, тлея, свет осел.

Пляшут клапаны, детали. Танцкласс

животной страстью полон. И экстаз

разбрызгав, колбы едут надо всем:


всех ниже люди сгрудились убого.

Но их толпа всесильна и груба.

Набухла ночь. Плюет труба
седой луне, как огненному богу,

копоть и смрад. К дымов клубам

гудок прирос, как к розовым губам.
НОЧНОЙ СКОРЫЙ ПОЕЗД
Ровен и тих лучистый тьмы полон,

он, надвигаясь, голову нам кружит,-

чем больше скорость, омут мрака туже.

Как тесто, чавкая, заставил он


в ночи цвести два фонаря наружных,

они, сродни волнам заблудшим, тают

в черной его воронке. В страхе лают

до горизонта скачущие дружно


тела вагонов, рвущихся в зарю.

И вот они из колкой тьмы недужной

на свет прорвались: к крыше-пузырю
вокзала, задрожавшего в испуге,-

его взрывают стук колес, натужный

хмельной гудок, что слышен всей округе.
УЛИЦА
Тебя я мыслю светлою тропой,

что неожиданно свернет в леса.

Немею: взлетная ты полоса

для нас, плывущих тихо над толпой,


и ты чаруешь. Ближе существа,

что так легко впиваются в меня.

В их ликах, отраженьях пса, коня

ясней мне суть людей и вещества.


Дома склонились в ласковом привете,

вверху уходит дева в синь полей,-



ее не раз я должен буду встретить.
Мои друзья навстречу. Споря громко,

проходят мимо. Что ж, я стал светлей,

прозрачней, выше - не рискну все скомкать.
ПЛОЩАДЬ
Я не рискну все скомкать. Но в моей

груди неспешно площадь чертит круг.

Светло, бессвязно вспыхивает вдруг

свободный стих высоких фонарей.


Взлетаю я, смеясь, в созвездье их.

Толпа людей взирает вверх пытливо,

на светлый путь движения счастливых

стекает скудный дождь из рук моих.


А я тяну из зданий и событий,

метро и лавок, живности, людей

звенящих чувств серебряные нити.
В них кутаюсь, как пестрый чародей,

избавленный, беспечный и забытый,

кружусь луной в небесной широте.
АВЕНЮ

(Париж)
В цветенье вечера - лишь свет и звук.

С поклоном вслед нам фонари смотрели,

а авеню уже в сердцах звенели…

И тем опасней показались вдруг

прохожих частых тени на панели.
Но авеню, скрывая страх панели,

влились в вечерние сердца,- и вдруг,

склонившись, души наши рассмотрели,-

во мраке света отблески звенели

и замирали, как протяжный звук.
ЛЕТНЯЯ НОЧЬ
Как люди тело в танце, не спеша

нам сено дух свой принесло строптивый.

Упав на травы, жарко ночь светила.

И небо ниспадало, словно шаль,


вблизи колышась. И столбы с оглядкой

тянулись в ночь, храня отчетливые лики.

Пес лаял, как во сне, свеченья блики

взлетали, падали, играя в прятки.


Мы в поле. Ощущаем город, ночь,

себя, других, рассвет в Америке,

и дом, и чудо быть, и вялость мочь.
И ты жена. Ты муж. И на обед

мы ходим днем; заходим в магазин.

…Но здесь мы для смиренья и побед!
Грозящая ночь
СНЕГ

(1917)

Такое чувство,- тонет темный дом!

И небо тяжестью стучит нам в окна.

Полей поблекших флаг провис рядном

и белых войск прихода ждет, подмокнув.
Вороны крик. Уходим в глубину.

Сияют лбы, и зреет тишина.

Стоят деревья грузно, сна хлебнув.

И песнь аллей в пустыне не слышна.


Луна парит. Как птица. Села вниз,

на подоконник, словно старый друг;

как сахар, взгляд ее, и свет цветист.
На волосы нам снег ложится вдруг.

Мельчайших звезд рассыпан аметист,

что сладкой песней тек. Слезой в ладони влажных рук.
НОКТЮРН
Как фонари престранно увядали

в крови сиреневой, где солнца смерть!

Пылала вширь востока круговерть

от синих факелов щемящей дали.


Взовьется мертвая листва. Деревья

удержит в страхе призрак ночи злой,

что, вверх идя, восторг укрыл золой.

И там луны блестящий череп, рея


на тонкой шее, тоже умирает.

Удушлив пруд. Цветов закрылись рты,

жуков застрявших заживо сжирая.
Кружит коварно зверь во тьме вечерней;

в его глазах округлых видишь ты



великой ночи грозное свеченье!..
ТАНЕЦ НА МОНМАРТРЕ
Они сидят вокруг столов недвижны.

В стеклянной зелени абсент плывет.

Они лишь шепчутся, и слов полет

сокрыт и вкрадчив, как донос облыжный.


Но вдруг восходит музыка из сна.

Тела задвигались. Зал тлеет весь

лиц мельтешней неясной там и здесь,

бесформенной, как света желтизна.


От гаммы веет вскрытостью могил!

Тела сплелись. Колышится толпа.

Смеясь свинцово, первая из пар

скользит ко мне с незнаньем всеблагим…


Что здесь теперь? Чем пухнет буйно зал?

Все явственней вздуваются тела.

Пассажем тонким музыка стекла.

Все стоя замерли… Кем полон зал?


СТРАХ
Ты мучим мной,

желтеющий мертвец с усмешкой между скул,

раной в ноге.
Едва ль рискну

войти я в дом. Чуть ночь прильнет к виску,

ты со стены с холодным взором, обнаглев,

поклон из паутины в сажной мгле

шлешь мне земной.
ДОЖДЛИВОЕ УТРО
Свет оловом течет вдоль улиц блеклых,

мерцаньем продавив пожухлость окон.

Согбенность спин выносят, словно кокон,

сквозь двери люди, хрупкие, как стекла.


У них в глазах в ночной блевоте вязнет

садизм небес, безмерных и подмоклых.

С волос стекло, порвав с издевкой связи,

то, чем владели, что казалось смоквой,-


отчизна сна! Облитые печалью,

стареют люди и бредут к концу,

желая глубже в камня плоть внедриться.
Но небо птицей стреляной встречает

земли позорно-скверную дрянцу,

в своей трясине гулкой скрыв сестрицу.
В УТРЕННИЙ СУМРАК
От домов - головок лука -

всходит день пустыней серой.

В комнатах больные люди, мысли…
Взгляды ветхих окон близоруко

ищут хмурый берег с алой сферой,

и балконы, точно челюсти, отвисли.
Блеклый парк в морозном воздухе клубится.

На ветрах сырых не устояв,

хнычут люди, пригвожденные к беде.
Поднята над крышей - нет, не снится!-

детская, вся в золоте, ладонь твоя:

взявший в плен надежду берег где?
Человек, крушитель сумасшедших чар!

В час холодный, что не лжет, приму как дар

каждый вдох твой, каждый сердца трепетный удар.
ПРЕДЧУВСТВИЕ ГОЛГОФЫ
Кем я вмят, как в мякиш хлебный,

в неосознанность сердец людских?

Снова гонит крови ток в виски

волны пульса, что стучались к небу.


Жены в хатах, во дворах мужчины,

звери и деревья. Всех несет

радостно в меня; я знаю все:

вечером светлы миров личины.


Я дрожу пред их бытийной властью,

воли нет, готов, свой путь свершив,

безымянным перед ними пасть я.
Жизнь, и бог, и мир,- они со мной,

я сквозь время чувствую и ширь

жребий свой - как в поле крест - земной.
НОЧЬ И СОН
Спеша, мы обошли все города,

и даль лучится с нашего пальто.

По коже зуд от тлеющих домов.

Сад, фонари - терновый наш венец

на полном звезд и голубом мозгу.
Болезнь свирепая взялась за нас,

вложила безграничность в нашу грудь;

вокруг свечи кишащих, нас в постель

она бросает, мертвых и пустых.


Пусть страшная клубится ночь кругом!

Земля, вращаясь, катит сквозь нее.

Беспомощные мертвые суда,

что тащит океан, полны людей,


о братьях вспоминающих своих,

в домах огромных спящих, в той стране,

что солнце беспощадно воспалит,

как гнойный прыщ, вспухающий сильней.


В тот час в Берлине, может быть, расцвел

цветок подземки, что полна людей,

о братьях вспоминающих своих,

кем мыс Надежды Доброй населен,

кто видит как к столу горы Мон-Блан

Псов и Гиен созвездия плывут.


Плыть городам по сонной Хуанг-Хо,

бурлить китайцам,- мириады их.



Неясная звезда к Земле близка.

Река стремится вспять и вверх течет.


И все мы, все - исчадья той реки.

Не в нас ли тот же ток и тот же ил?

И негра лик? Индейца пук волос?

С планет не смотрит ли кто вниз

о братьях вспоминающий своих?
Кто властвует над кем? здесь ночь всегда!

Мы погрузились в безымянный плюш.

Блуждают наши тени средь вершин.

В окно стучит бездумно-серый день.


Луна - глаз желтый - зарится на нас

и бродит хищным зверем взад-вперед;

людей гипнотизирует она,

к дымящим трубам их приворожив.

Сквозь наши трупы вьется вверх росток

прелестницы - властительницы душ.


Немой стоит на улице кровать,

и грустно люди вторят "добрый день".

Мой умерший отец летит ко мне,

дает мне деньги, любящ и смешлив;

но очень недовольна мать моя,

мольбе не вняв, скрывается в земле.


Сквозь сотни сфер в величье золотом

парит Господь в душе моей земной;

спина его, планету подперев,

болит, болезненны его глаза.


Кошмары сна несутся с криком прочь.

Дымит беззубо бурый женский рот;

качаясь первобытнейше, верблюд

проходит над своей пустыней-лбом.


Уже пролился Нил на сердце нам.

Мы море, мы песок, туман из звезд.

Скрылась Земля; вдали лишь блеклый шар.

В нас дух и глина. Кто же лепит нас?

(Моему умершему отцу.)
Бухты смирения

Ах, женские души,

звери вы, звери милые…

(Кокошка)

МОЛОДАЯ ЖЕНЩИНА

  1   2   3   4   5   6


База данных защищена авторским правом ©ekonoom.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница