Т. хорхордина история и архивы




страница8/13
Дата05.05.2016
Размер4.33 Mb.
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   13
"Чистка " архивных кадров

"Кадровый" вопрос с начала 30-х годов решался в архивных ведомствах и учреждениях методами, которые вполне сравнимы с методами проведения "макулатурных" кампаний. Людей просто "изымали" из сферы их жизнедеятельности и подвергали физическому уничтожению или насильственной изоляции от общества. Критерии, которыми при этом руководствовались власти, не укладываются ни в какие рамки цивилизованной законности и права. Поэтому мало просто констатировать факт, что в течение 30-х годов катастрофически упал общий образовательный и профессиональный уровень специалистов. Речь идет о гораздо более страшном явлении — о сознательном истреблении самостоятельно мыслящих профессионалов архивного дела или же о превращении их в послушных, беспрекословных исполнителей приказов и указаний "сверху". Люди, как и архи-

205

вные документы, расценивались только с одной точки зрения: степени их "полезности" для выполнения поставленных органами власти задач. Старое поколение требовало безусловного уважения к себе и своей профессии; оно само было воспитано в духе высокой ответственности перед архивным делом как перед особой разновидностью интеллектуального труда, требующего честности и научной добросовестности. Такое отношение было чуждо тоталитарной системе. Все "ненужное", а тем более "вредное" беспощадно ею уничтожалось. Это является одним из наиболее важных, системообразующих признаков любого тоталитарного режима, который сознательно искажает естественную направленность общеобразовательной и культурной подготовки профессионалов, перенося центр тяжести на идеологическую и политико-воспитательную функции. Органы власти вторгаются в сферу духовной жизни каждого отдельного человека и всего общества с использованием инструментов насилия, которыми являются карательно-репрессивные органы.



С этой точки зрения кажущиеся на первый взгляд эпизодическими кампании по кадровой "чистке" архивистов, которые то разгорались, то локализовывались в рамках отдельных архивов или учреждений, в конечном счете складываются в целенаправленную политику по плановому "производству" нового типа архивиста.

Не обоснованными в этой связи представляются утверждения современного исследователя о том, что, "поскольку, естественно, ни Сталин, ни его окружение лично не опускались до архивов", "инициаторов бюрократизации архивных учреждений, видимо, следует искать внутри архивного ведомства". Автор даже называет по имени этих виновников — В.В. Максакова и Я.А. Берзина. Он так и пишет: поскольку, мол, Покровский (подобно Сталину) был занят большей частью работой на других, более важных постах, а "фактическим руководителем ЦАУ был его заместитель" Владимир Васильевич Максаков, то "именно на нем бесспорно лежит главная ответственность за перемены, прошедшие в деятельности архивных учреждений". И далее:

206

"...после снятия Максакова в 1934 году проводником системы стал Я.А. Берзин, который хотя и был прогрессивным мыслителем в области архивного дела, тем не менее не смог или не захотел отойти от намеченного курса" 86.



Это не соответствует ни фактическому положению дел, ни, что существеннее, их глубинному смыслу.

Сталин отнюдь не гнушался прямым и личным шельмованием "архивных крыс", "гнилых либералов", "жульнических крючкотворов" и т. п. В его письме в журнал "Пролетарская революция", одновременно опубликованном в центральном партийном органе журнале "Большевик" под одинаковым заголовком "О некоторых вопросах истории большевизма" 87, упоминался в качестве обвиняемого и вполне конкретный историк-архивист Волосевич, занимавший до середины 20-х годов должность заведующего ленинградским отделением Центрархива 88. Во всех проработках того времени имя этого "вредителя-архивиста" склоняли с вполне определенными целями для запугивания "нелояльных архивистов".

Однако дело не в отдельных именах.

Гораздо важнее то, что с начала 30-х годов за всеми кампаниями по "чистке" архивных кадров и даже за вопросами, казалось бы, чисто организационной, внутриведомственной перестройки деятельности архивных органов стояли "руководящие указания партии".

Так, предпринятое в эти годы физическое и нравственное уничтожение старшего поколения архивистов вполне соответствовало генеральной линии партии на "коммунизацию" и "орабочение" профессиональных кадров во всех сферах народного хозяйства и культурной жизни.

XVI конференция ВКП(б), проходившая 23 — 29 апреля 1929 г., рекомендовала государственным учреждениям перейти к функциональному построению аппарата. В соответствии с этим в течение 1930 г. производилась перестройка аппарата ЦАУ (группы сводились в звенья, потом их заменяли сектора и т. д., образовывались отделы). Коллегия ЦАУ была тогда же ликвидирована.

207

Убедившись в "неэффективности функциональной системы построения управления", "высшие партийные органы" рекомендовали ее замену. В резолюции XVII съезда ВКП(б), проходившего 26 января - Ю февраля 1934 г., так и говорилось: "Ликвидировать функциональную систему всех советско-хозяйственных аппаратов и перестроить их по производственно-территориальному признаку, начиная от низших производственных звеньев и кончая наркоматами".



Весь последующий период ЦАУ перестраивалось в соответствии уже с этим указанием 89. Иначе говоря, такие бюрократические "перестройки" не проводились по инициативе Покровского, Максакова или кого-либо из руководства Центрархива. Превыше всего была партийная дисциплина, которой подчинялись все и вся. В условиях тоталитарного режима архивы не могли остаться в стороне от общего курса партии на "закрепощение" архивистов в рамках единомыслия и беспрекословного подчинения указаниям "органов". Задача эта облегчалась тем, что в 30-е годы архивисты вступили в явно "ослабленном составе". Даже чисто количественно их было очень мало.

На 2-м съезде архивных работников в 1929 г. Максаков сообщил, что "всего у нас по РСФСР имеется 1249 архивных работников". Это приблизительно такое же количество, которым располагала, скажем, Академия наук и подчиненные ей учреждения в то время. Но в отличие от достаточно "концентрированного" и стабильного академического коллектива, престижного в глазах властей и общества в целом, архивисты оставались на положении париев, маргиналов. Это определялось как размером заработной платы (Максаков сказал, что в среднем она составляла в 1929 г. нищенскую сумму — 80 руб. 50 коп.), так и тяжелейшими в чисто физическом смысле условиями работы (подвальные помещения, полуразрушенные церкви, пыль, холод, сырость и т. д.). В итоге главной болезнью системы архивных кадров стала огромная "текучесть". По словам Максакова, массовым явлением стало то, что "за 2 года в отдельных архивах меняется по 3 — 4 заведующих, а смена по одному заведующему на

208

год - дело обычное". Так, отметил он, "в Сибири из общего числа архивных работников в 34 в течение года сменилось 29 человек". С течением времени эта проблема не только не решалась, но еще более усугублялась. Выступая в конце 1930 г., Максаков отметил, "что если в 1929 г. процент текучести достигал 51, то в отчетном году он превысил уровень 56,5 %".



Однако он не мог открыто назвать основную причину этой катастрофы. Уходили теперь не только и даже не столько по собственной воле. Теперь архивистов начали "чистить" прежде всего по "классовому" и "партийному" признакам. Центрархив, следуя указаниям властей, развернул крупномасштабную "борьбу за новый тип архивиста, который чувствовал бы свою ответственность и понимал политические задачи, стоящие перед ним" 90. Именно в 1930 г. задача "коммунизации" и "орабочения" архивных кадров была поставлена Центрархивом как задача первостепенной важности.

Главным критерием эффективной работы архивного руководства стала замена беспартийных кадров членами партии. Доходило до анекдотических ситуаций. Так, отчитываясь перед коллегами на 2-м съезде о своей работе по улучшению кадрового состава архивного аппарата и с гордостью заявляя: "Мы эту задачу выполнили лучше, чем где бы то ни было", глава одного из республиканских архивных органов сообщил: "Мы на руководящих постах имеем бывших рабочих. Скажем, бывшая уборщица в настоящее время у нас стоит во главе секретного архивного фонда... Этот момент дает нам возможность популяризировать архивный фонд и создает известный авторитет в глазах советской общественности".

Однако новые кадры отнюдь не собирались задерживаться на работе в архивах. Как отмечал на том же съезда Максаков: «В Центрархив партийцы не идут, предпочитая всякую другую работу архивной. К нам посылают и сами идут очень часто больные, издерганные, усталые люди — "на отдых", и к тому же в подавляющем большинстве случаев — без всякой архивной и исторической квалификации».

209


Кампания по "коммунизации" и "орабочению" проводилась за счет массового увольнения из архивов старых специалистов. Это привело, например, к тому, что как указывалось в официальном отчетном документе несколько более позднего времени, на 1 января 1933 г. лиц с высшим образованием всего в архивах было 94 человека, а "о специальном архивном образовании и говорить не приходится: его имеют единицы" 91.

Следует иметь в виду, что такое отношение к архивам формировалось, во-первых, не сразу, а во-вторых, отнюдь не в недрах Центрархива.

В 1929 г. Покровский излагал основы кадровой политики в архивной системе весьма либерально. Он, в частности, утверждал, что "Центрархив, благодаря целому ряду исторических случайностей, уже вполне коммунизировался, попал целиком в смысле высшего руководства в руки партии раньше, нежели это случилось с нашими научными учреждениями". Более того, "у нас есть надежные, вполне лояльные специалисты", "очень уважаемые нами специалисты", единственным "недостатком" которых является возраст "несколько более почтенный, чем возраст оратора, выступающего перед вами". Он наметил достаточно разумную, взвешенную программу их постепенной замены: до того как эти старые специалисты "сойдут со сцены в течение, можно опасаться, ближайших 10 лет, превратившись в пенсионеров и инвалидов", им нужно "готовить смену". Прежде всего Покровский обращал внимание на необходимость подготовки будущих "директоров архивов". "Наши архивные курсы готовят только рядовых архивных работников: они слишком примитивны", — сказал он и предложил создать аспирантуру на десять мест ("может быть, этого будет достаточно"), с тем чтобы "послать их за границу учиться архивной технике", поскольку "у немцев очень стоит поучиться". Его идея проста: "Архивы будут в наших руках, когда весь состав заведующих сверху донизу будет классово и партийно выдержан".

Максаков уточнил, что речь идет о комплексной задаче. "Огромный процент работников в наших советских учреждени-

210

ях, то есть в архивах советских учреждений, беспартийные. Это не страшно само по себе. Мы понимаем, понимали и должны понимать, что около архивного дела должны стоять люди знающие, понимающие, что такое архив, архивная техника, история. Но административно-политическое руководство должно быть в руках политических работников".



Таким образом, весной 1929 г. кадровая политика руководства Центрархива в лице Покровского и Максакова еще весьма существенно отличалась от провозглашенного Сталиным и Молотовым от имени партии и правительства курса на повальную замену "буржуазных специалистов" кадрами "нового типа". Публично провозглашалась цель постепенной замены "престарелых специалистов" на "архивно-технических" должностях при срочной и полной их замене на постах руководителей по мере прихода в архивы специально подготовленной номенклатуры, подобранной по "классово-партийному признаку".

Однако Покровский просчитался, когда объявил процесс "коммунизации" Центрархива завершенным (хотя бы даже только на "верхних этажах"). Он неверно оценивал обстановку в стране и отсюда полагал, что показателем "коммунизации" служит наличие у всех членов коллегии и ведущих сотрудников аппарата партийных билетов и их безоговорочное подчинение диктату самого Покровского. Он не учел, что для Сталина и его ближайшего окружения, только что разгромивших внутрипартийную оппозицию, но еще не добивших ее окончательно, "чистка" только начиналась.

Еще одним просчетом Покровского и Максакова стал провозглашенный ими весной 1929 г. курс на придание архивам научно-исследовательского характера. При безусловном приоритете политических функций, говорили руководители Центрархива, архивы должны стремиться к расширению издательско-публикационной работы и увеличению числа занимающихся в читальных залах исследователей. "Архивы суть и научные учреждения, поэтому мы выдвигаем на первый план свой научный фронт совершенно законно... Очень опасно оставаться на линии админи-

211


стративного учреждения. Мы должны пристроиться к культурной пятилетке, а именно в ее научную часть. Мы должны потребовать, чтобы за нами признали значение научного учреждения", — провозглашал на 2-м съезде архивных работников Михаил Николаевич Покровский. Ему вторил Владимир Васильевич Максаков: "Количество занимающихся у нас в архивах будет расти буквально семимильными шагами... Все данные показывают, что мы в ближайшие 2 — 3 года будем иметь всю основную массу материалов описанной инвентарно и, следовательно, доступной для широкого использования... Согласно пятилетке, архивно-технических работников должна заменить смена архивистов — научных работников".

Итогом всех этих посылок стал выдвинутый делегатами 2-го съезда знаменитый лозунг "Архивы в массы!", лозунг, который будет снят с повестки дня развернувшейся буквально через несколько месяцев репрессивной кампанией против историков, краеведов и архивистов. Эта кампания завершится в конце 30-х годов полным разъединением архивов и масс. Между ними встанет преграда — положения, правила и инструкции с грифами "НКВД" и "секретно".

Первый удар по архивам как культурно-научным учреждениям был нанесен внезапно. Речь идет о кампании травли архивистов "старой школы". Потом она будет дополнена рядом других целенаправленных ударов, но до сих пор остается классическим примером провокации против гуманитарной интеллигенции. "Стариков", вдохнувших "воздух научного свободомыслия" при Д.Б. Рязанове, оставалось очень мало. Достаточно сказать, что на 2-м съезде, на котором присутствовали в качестве делегатов почти все из ветеранов архивного дела, их набралось чуть больше 20 человек (если считать тех, чей стаж работы был от пятнадцати лет и больше). Но они обладали огромным научным и чисто человеческим авторитетом. В зале съезда сидели академик М.К. Любавский, проработавший в архивах 42 года и продолжавший архивную службу, академик С.Ф. Платонов, вместе с Д.Б. Рязановым заложивший основы послереволюционного ар-

212


хивного строительства, а с трибуны съезда выступал академик Е.В. Тарле, признанный не только в стране, но и за рубежом историк, вступавший в ожесточенную полемику с "самим" Покровским. Здесь же выступали руководители краеведческих организаций, Центральное бюро которых возглавлял непременный ученый секретарь Академии наук с 1904 г. С.Ф. Ольденбург.

Вряд ли случайностью было то, что ни один из десятков выступавших и ни один из докладчиков не помянул Сталина и его победу над "оппозицией" ни единым словом. Только секретарь ячейки ВКП (б) Центрархива и член ее коллегии Д.Г. Истнюк процитирует вскользь его определение "национальной по форме и социалистической по содержанию" культуры союзных республик. На фоне здравиц в честь Покровского, которого встречали и провожали стоя, на фоне аплодисментов в адрес некоторых ветеранов — пусть даже и не избранных в состав президиума — это единственное упоминание имени Сталина, которое не нашло никакого отклика, вполне могло быть воспринято как в лучшем случае "непонимание политического момента". Но именно так обстояло дело на съезде, и вряд ли на местах этот "момент" архивисты понимали лучше.

Вполне однозначно можно вновь отметить, что к последовавшей сразу же за окончанием съезда первой широкомасштабной кампании по "чистке" архивных кадров по классово-партийному признаку Центрархив не имел прямого отношения.

Покровский и Максаков считали эту задачу выполненной в целом еще в начале и середине 20-х годов. Отдельные, частные случаи они не считали опасными и полагали, что они будут исправлены без особой огласки и без привлечения к этому карательно-репрессивных органов, "в рабочем порядке".

Это был их последний крупный просчет.

Вряд ли ожидал Покровский, что его нападки на Академию наук, за захват которой он выступал с середины 20-х годов, обернутся полным разгромом гуманитарной интеллигенции "как класса" в начале 30-х (сам он скончался в 1932 г.).

213

Чтобы уяснить остроту ситуации, следует обратиться к массиву документов, которые были рассекречены сравнительно недавно и касаются так называемого дела Платонова — Тарле (оно известно также как "дело Академии наук", "дело четырех академиков", "дело историков", а также "дело архивистов").



Так сложилось, что мы в настоящее время больше знаем о фабульной стороне этого дела. При этом внимание в основном обращается именно на его "академический" аспект. С нашей точки зрения, особого внимания заслуживает нравственная его подоплека. Здесь впервые в открытой схватке сошлись две "правды" — общечеловеческая и "классовая". Это не был процесс борьбы между представителями партийных "верхов". Это был проигранный интеллигенцией неравный бой за право на собственное мнение, на собственную позицию. В результате тоталитарный режим доказал свое "право" на диктат в духовной сфере. Одним из следствий этого была потеря архивами своего статуса научного института в широком смысле этого слова. Они были "огосударствлены", закрепощены в жесткой структуре других ведомств и учреждений партийно-государственного аппарата.

Как это начиналось?

В личном деле Покровского, хранящемся в архиве Академии наук, находится под грифом "секретно" его официальное экспертное заключение на отчет АН СССР за 1926 г. 92, представленное в СНК для принятия соответствующих "оргвыводов". В этом документе содержится общая рекомендация покончить с "беспристрастными искателями истины", которые исходят из "архаичного подхода к науке". В качестве конкретных объектов для "чисток" здесь назывались, в частности, Постоянная историко-археографическая комиссия АН (ПИАК), Пушкинский дом и библиотека АН. Все эти учреждения возглавлял тогда академик С.Ф. Платонов, которому в эти годы исполнялось 70 лет. Одновременно Покровский предпринял яростные атаки в журнале Историк-марксист" против Е.В. Тарле и других историков, опиравшихся в своих исследованиях на архивные документы, а не на умозрительные марксистские схемы общественного развития

214


в рамках концепции "торгового капитала" (Покровский) или пришедшей ей на смену концепции "пяти формаций", положенной Сталиным в основу "Краткого курса истории ВКП(б)" (1938 г.).

Если бы в данном случае речь шла о нормальной научной дискуссии, то архивисты могли бы участвовать в ней как бы "со стороны". Однако арбитром в этом споре выступили ЦК ВКП (б) и ОГПУ. Процесс кадровых "чисток" архивистов начался с частного эпизода — в Академии наук решили укрепить партийную "прослойку". Ученые, среди которых были такие светила мирового уровня, как академики И.П. Павлов, В.И. Вернадский, выступали против проникновения партийных "элементов" в структуру академии, считая, что это приведет к ее гибели как научного учреждения. Как писал в те годы В.И. Вернадский, "партия — это мир интриг и произвола. И по партийным велениям порядочный человек делает непорядочные поступки, оправдываясь дисциплиной... Всякое назначение коммуниста обязывает: коммунистическая ячейка и партийный внестоящий орган приобретают чрезвычайное значение и сложная, чуждая учреждению сеть интриг врывается в учреждение... Начинаются доносы политического, идеологического происхождения и знакомств — и начинается чистка. До сих пор АН была вне этой гангрены. Теперь нам это предстоит" 93.

В течение трех лет (с 1925 по 1928 г.) на Академию наук пыталась безуспешно воздействовать так называемая Комиссия Политбюро, она же — Комиссия СНК, Комиссия ЦИК, Комиссия Енукидзе (по имени секретаря Президиума ВЦИК и ЦИК СССР А.С. Енукидзе, 1887 — 1937, репрессирован). Именно в эту комиссию, официально именовавшуюся Комиссией по содействию работам АН, стекалась вся информация о том, что делается в академии, о "политокраске" ученых, о всех их промахах и недочетах.

К 1929 г. настало время принимать меры. 12 января на общем собрании Академии наук были утверждены 39 новых академиков, из которых по отделению гуманитарных наук пять были

215

коммунистами. Провалили при тайном голосовании троих (A.M. Деборина, В.М. Фриче и Н.М. Лукина). Это было расценено как мятеж. И по существу и было таковым.



Образованнейшие люди России в "коммунизации" уже тогда отчетливо видели надвигавшуюся угрозу. Как и всякого российского интеллигента, их заботили прежде всего "общие вопросы". «Совершенно очевидно, что партийная группа ученых входит в Академию не для того, чтобы работать в ней, а для того, чтобы контролировать и руководить, - писал в январе 1929 г. академик П.Н. Сакулин (1868 - 1930) секретарю Академии наук и руководителю Центрального бюро краеведения С.Ф. Ольденбургу. — Ныне на всех участках идеологического, вообще культурного фронта с особой обостренностью проводится принцип, который я называю идеологической и методологической диктатурой... Партийной формуле "контролировать и руководить" в области науки самым решительным образом нужно противопоставить свободу научной мысли... Положение вещей в настоящее время таково, что только одна Академия в состоянии защитить подобную позицию. Ученые всей страны смотрят на нее с верой и надеждой, как на цитадель науки» 94.

5 февраля 1929 г. в академии было созвано заседание СНК, на котором В.В. Куйбышев требовал покончить с этой вспышкой вольнодумства. 13 февраля созвано экстраординарное общее собрание Академии наук, на котором трое проваленных партийных кандидатов были все-таки "довыбраны" в академики.

Но было уже поздно. Центральную комиссию по чистке госаппарата возглавил ветеран-чекист, бывший заместитель Ф.Э. Дзержинского, ныне член Коллегии ОГПУ Я.Х. Петере. (В Ленинграде, где эта кампания началась в июле 1929 г., комиссию по чистке аппарата Академии наук возглавил Ю.П. Фигатнер - член Президиума ЦК ВКП (б) и Коллегии Наркомата РКИ, член ВЦИК и ЦИК СССР.) В состав комиссии вошли Ю.В. Садовский - инспектор НК РКИ и сотрудник ОГПУ, член Коллегии РКИ и сотрудник ОГПУ Разоренов, представители рабочих Путиловского и Балтийского заводов Иванов и Козлов,

216


а также представители месткома Академии наук бывший вахтер В.И. Шауро и П.Н. Воробьев, кроме того, П.Н. Никифоров, которого в академии считали агентом ОГПУ, и некоторые другие.

По официальной версии, вплоть до 19 октября 1929 г. комиссия в рамках своих полномочий заслушивала отчеты представленных к "чистке" сотрудников академии, не касаясь действительных членов и членов-корреспондентов.

Однако 19 октября в комиссию на имя Фигатнера якобы поступило коллективное заявление о том, что в возглавляемых академиком С.Ф. Платоновым учреждениях — в библиотеке Академии наук, Пушкинском доме и в Археографической комиссии — находятся "скрытые от Советской власти" важнейшие политические документы. Об этом Фигатнер шифровкой немедленно доложил в ЦК и ЦКК ВКП (б), СНК, РКИ и ОГПУ и сразу выехал (очевидно, за инструкциями) в Москву. Вернулся он не один. Вместе с ним приехали члены коллегии ОГПУ Я.Х. Петере и Я.С. Агранов. Теперь они вместе с Ю.П. Фигатнером образовали Особую комиссию, которая занялась выявлением виновных, "невзирая на лица". Скорее наоборот, их интересовали прежде всего именно академики и другие авторитетнейшие ученые, в основном из сферы гуманитарных наук.

На только что прошедшем 2-м съезде архивных работников В.В. Максаков и А.К. Дрезен (Ленинград) и многие другие во всеуслышание заявили, что ряд ведомств и учреждений умышленно затягивают передачу ряда архивных фондов в распоряжение Центрархива. В присутствии сидевших за столом Президиума Покровского и представителя ОГПУ в коллегии Центрархива Генкина назывались эти "злостные укрыватели", которых Максаков перечислил в таком порядке: Наркомзем, Нар-комфин, Наркомат путей сообщения, Истпроф, а также Главный артиллерийский музей и архив Военно-морской академии. Упоминались им и учреждения Главнауки (к ведению которых относились краеведческие общества и Академия наук), но общий контекст был таков: меры приняты, соглашения заключены, договоренности достигнуты, "по-видимому, в ближайшем

217

будущем с этим вопросом будет покончено, и мы будем сталкиваться только с отдельными случаями сокрытия отдельных коллекций - не учреждениями, а отдельными лицами". Более того, Максаков подчеркнул: "Благодаря договору, который мы заключили совсем недавно, года полтора назад, с Наркомпросом, с Главнаукой, у нас за это время положение, несомненно, улучшилось. Мы за последние год-полтора получили из научных учреждений через посредство Главнауки десятки тысяч единиц, по преимуществу переписки, дневников, и главным образом переписки и дневников семьи Романовых. К сожалению, эти коллекции, которые мы получили, очень неполны... Надо, товарищи, иметь в виду, что эти коллекции, распыленные в разных научных учреждениях, не имеют нигде даже единого учета. Можно даже больше сказать, что научные учреждения, обладающие архивными коллекциями, скрывают друг от друга, я не знаю почему, наличие своих собраний".



Однако получивших особые полномочия представителей органов НКРИ и ОГПУ такая, в общем-то, объективная и деловая постановка вопроса явно не устраивала.

Выступивший после Максакова делегат от архивного бюро Ленинграда А. К. Дрезен подробно перечислил в числе прочих все материалы, хранящиеся в Академии наук. Он назвал и материалы великого князя Константина Константиновича Романова (бывшего президента АН, поэта и музыканта, известного под псевдонимом К.Р.), и материалы о выборах на фронтах первой мировой войны делегатов Учредительного собрания и др. Но Дрезен сказал, что эти материалы задерживаются по постановлению комиссии Енукидзе, поскольку Академия наук и ее материалы отнесены к категории общесоюзных и предназначаются к передаче в Центрархив Союза после образования такового. Гораздо больше негодования он высказал в адрес Военно-морской академии, укрывавшей от Центрархива документы с XVIII в. и по период гражданской войны включительно. Эту академию он обвинил в попытке создать собственный "морской Центрархив" и назвал такую позицию "ведомственной, эгоистической и неверной".

218

Особая комиссия РКИ — ОГПУ проигнорировала всю эту информацию. Ее интересовали только агентурные сведения: доносы, которыми легче было манипулировать в соответствии с заранее выстроенной схемой.



Поэтому, скажем, Петерс, Агранов и Фигатнер искренне не понимали аргументов Платонова, Срезневского и Ольденбурга, которые в свою очередь так же искренне не понимали, в чем состоит их вина. Просто столкнулись две России, говорившие на одном языке, но мыслящие абсолютно по-разному.

Это проявилось в навязчивом повторении одних и тех же вопросов. Например: "Почему был допущен к работе в архивах шеф жандармов Джунковский?" — спрашивают поочередно Агранов и Фигатнер. "Джунковский мне был известен как человек, пользующийся правами гражданства, — отвечает Платонов. — Он живет на собственной квартире, дает уроки, никто ему не препятствует в передвижении... Я суда над Джунковским не знаю. Знаю, что он был в Смоленске в тюрьме. Оттуда его Рязанов вызвал в Москву в связи с процессом по делу провокатора Малиновского. Благодаря Рязанову Джунковский получил политическое оправдание... Я считаю, что его можно считать полноправным гражданином". Иначе говоря, Платонов доказывает, что как любой "полноправный гражданин" Джунковский имеет право заниматься в архиве, тем более что работает он над собственными документами, сданными на хранение в фонд Академии наук еще в 1915 г. со специально оговоренным правом личного доступа к ним.

Прав в этом споре — и с юридической, и с чисто человеческой точек зрения — Платонов. Тем более что личность Владимира Федоровича Джунковского (1865 — 1938, расстрелян) далеко не так однозначна, как трактуют Петерс с Аграновым (хотя они явно при этом лгут, зная, естественно, гораздо больше, чем Платонов). Именно Джунковский, будучи "товарищем министра внутренних дел и командиром Особого корпуса жандармов" с января 1913 г., сообщил председателю Государственной думы о том, что лидер большевистской фракции Р.В. Малиновский

219


является агентом охранки. Именно он дал пощечину Распутину, в результате чего в 1915 г. был отправлен на фронт, в армейскую пехоту. В 1918 г. он был арестован по ошибке (вместо однофамильца), выпущен, участвовал как свидетель на процессе по делу Малиновского. Есть сведения, что он сотрудничал "на идейной основе" с контрразведкой ГПУ во время проведения операции "Трест". Род Джунковских уходит корнями в XVII в., и архив, оставленный им, содержал семейные реликвии, личный дневник, переписку и т.д.95

Однако для чекистов отдельный человек как таковой не существовал, он был раз и навсегда "шефом жандармов", хотя и на свободе. И архив его представлял собой не коллекцию личных документов, а "архив жандармского корпуса". "В Советской стране, в городе Ленинграде, вы допустили такую одиозную фигуру, врага революции, врага рабочего класса, человека, который всегда был врагом! — кричал Агранов на Платонова. — Вы допустили его работать над собственным архивом!"

Не менее страшное обвинение обрушил на до смерти перепуганного хранителя Пушкинского дома А.И. Кубасова (из молодого поколения архивистов) Петерс: "Вы подчинились глупому и нелепому требованию (Платонова. — Т. X). Вы считали, что обязаны подчиниться начальству... А если бы вам предложили убивать, Вы тоже подчинились бы?!"

Этого Платонов и его "подельники" не понимали и понять не могли. Таким же "непонимающим" оказался и Ольденбург. Он даже осмелился учить чекистов азам архивного дела: "Фигатнер указал, что архив Джунковского имеет характер жандармского архива. Насколько я знаю по описи, там разнообразные материалы, которые никакого отношения к шефу жандармов не имеют... Мне кажется, в этом отношении у вас более радикальный взгляд, чем мой. Я не страдаю фетишизмом... Я убедился в опасности фетишизма, потому что это мешает работе".

Точно так же вел себя и научный сотрудник Пушкинского дома Н.В. Измайлов, работавший при Рязанове в аппарате Глав-

220


архива. Он настаивал на юридическом праве Джунковского работать в "его личном архиве" на основании разрешения Совета, выданного в начале 1929 г. в ответ на официальную заявку и анкету, заполненную Джунковским. "Вы помните, где работаете или нет?.. Вы на государственной службе или на частной?" — кричал на него Петерс.

Очевидно, чекисты и сотрудники РКИ, присланные по указанию ЦК ВКП(б), боялись именно "сокрытия" документов от органов власти в "частных" архивах, хотя бы даже это была Академия наук.

Напрасно Платонов клятвенно заверял, что «Академия в течение этих лет сохранила очень много материала... Мы смотрели так: у нас надежное место хранения... Я решительно готов не принять этого выражения: "сокрытие документов". Я решительно протестую, — повторял он. — Академия наук не скрывала... Эти документы мы сберегли, и вы их получили» 96. Он даже предъявлял опись, в которой за № 607 вполне официально более десяти лет числились документы, считавшиеся чекистами "скрытыми". Однако в том-то и заключалась вина Платонова, что "скрытые документы", с точки зрения чекистов, — это документы, хранимые в не контролируемом "органами" месте.

Очевидно, этим страхом был продиктован вопрос Петерса члену-корреспонденту Академии наук В.И. Срезневскому (1869 — 1936), старшему ученому хранителю Рукописного отдела Библиотеки академии: "Почему вы хотели иметь документы охранки?"

Характерен наивный и благородный ответ ученого: "Но ведь в 1917 году их жгли ужасно. Все выбрасывалось из окон, и нам было досадно, что исчезает много ценного. Служащие охранки хотели сжечь документы, которые связаны с их именами. Мы хотели собрать как можно больше документов". Из рассказов Срезневского, Измайлова и Платонова вырисовывалась героическая эпопея об архивистах, которые зимой на саночках свозили лично ими спасенные архивы в Академию наук

221


и там складывали на хранение. Многие из них так и остались неразобранными.

Теперь ученых судили, по существу, за то, что они их сохранили (не по заданию ли врага?).

"Дело академиков" ("дело архивистов") было первой пробой сталинского метода укрощения интеллигенции. По опубликованным тогда официальным данным, "из 960 сотрудников АН было уволено по чистке 648, что составило ⅔ общего состава"97.

Масштабы "операции" далеко превзошли "академические рамки". Первые аресты начались в Ленинграде в ночь с 23 на 24 октября 1929 г., причем сразу же был арестован ученый секретарь Археографической комиссии Александр Игнатьевич Андреев (1887 — 1959), который только полгода назад возглавлял мандатную комиссию 2-го съезда архивных работников, от имени коммунистической фракции съезда оглашал список членов Президиума и выступал с докладом. Он был учеником А.С. Лаппо-Данилевского и А.Е. Преснякова, пережил тюрьму и ссылку, преподавал в МГИАИ.

Всего на сегодняшний день установлены имена почти полутора сотен человек, арестованных с октября 1929 по декабрь 1930 г. Им не устраивали публичных процессов, как было с обвиняемыми по "шахтинскому делу", "делу Трудовой крестьянской партии" и "Промпартии". Приговоры трижды — с февраля по август 1931 г. — оглашались "тройкой" ОГПУ при Ленинградском военном округе и Коллегией ОГПУ. Были расстреляны сотрудник Главархива В.Ф. Пузинский и заведующий архивом АН А.С. Путилов, в последнюю минуту был заменен расстрел десятью годами лагерей военному историку и архивисту Г.С. Габаеву. Погиб в заключении член-корреспондент В.Н. Бенешевич, одним из первых приветствовавший "архивный декрет" 1918 г. как "декларацию прав науки в архиве". Он "сознался" в том, что был связником между Платоновым и Римским папой Пием XI. Главные обвиняемые — академики С.Ф. Платонов (умер в ссылке в 1933 г.), М.К. Любавский (умер в ссылке в 1936 г.), Е.В. Тарле и Н.П. Лихачев — получили от трех до пяти лет

222


ссылки. По "делу АН" были осуждены или арестованы также С.В. Рождественский, В.И. Пичета, В.Г. Дружинин, С.В. Бахрушин, СБ. Веселовский, И.А. Голубцов, Л.В. Черепнин, Ю.В. Готье, А.А. Шилов и др.

Многие из них выжили и вернулись, будто подтверждая справедливость слов А.С Енукидзе: "Мы своего достигли, господа академики поняли, что с ними не шутят. Теперь понемногу их выпустили, но больше антисоветчины они не разведут" 98.

Когда сразу же после обнародования результатов работы комиссии РКИ — ОГПУ, в ноябре 1929 г., началась настоящая вакханалия по форменному разгрому неразобранных архивов Академии наук, протестовать было уже некому. Как вспоминали потом свидетели, "подавляющая часть инкриминированных Академии наук материалов политического характера просто выдергивалась из личных фондов и коллекций (фондообразователи берегли не только семейные реликвии, но и документы эпохи)". Для собственных нужд реквизировали отдельные листы, пачки, папки, связки, коробки, свертки, ящики и сундуки со всем содержимым представители ОГПУ и Госфонда (в целях распределения по музеям и распродажи). Правда, "не обидели" и Центрархив — в его адрес тоже выделили 134 ящика.

Естественно, вряд ли у кого-нибудь возникал в то время вопрос о соблюдении принципа "недробимости фондов" или о необходимости предварительной научной экспертизы силами профессионалов. Более того. Именно в эти годы начинается кампания по пересмотру всей теории и истории архивного дела в свете указаний Сталина.

Это отразилось в первую очередь на учебных программах только что созданной "кузницы новых архивных кадров" — Московского института архивоведения, где на протяжении десятилетия делались безуспешные попытки переработать все архивоведческие дисциплины в духе новых, постоянно меняющихся решений и постановлений партии и правительства.

Следует отметить, что раздел "Подготовка и переподготовка кадров архивных работников", посвященный истории созда-

223

ния и функционирования историко-архивного института в 30-е годы, написанный В.В. Максаковым и включенный им в известное учебное пособие", создает в целом безоблачную, но искаженную картину. Согласно Максакову, в марте 1930 г. коллегия ЦАУ СССР, руководствуясь решениями ноябрьского (1929 г.) Пленума ЦК ВКП(б), поставила перед правительством вопрос о реорганизации "архивного цикла" МГУ в институт архивоведения при ЦАУ СССР. Для ускорения пополнения архивов квалифицированными кадрами ЦАУ СССР считало возможным временно установить срок обучения в институте в два года на основном отделении и в один год на подготовительном, которое предназначалось для рабочих и детей рабочих с уровнем образования не ниже семилетнего. Соответствующее Постановление ЦИК и СНК СССР состоялось 3 сентября 1930 г. Эта официальная дата рождения историко-архивного института до сегодняшнего дня не оспаривалась ни одним исследователем. В круглые даты (25-летие, 50-летие) публиковались юбилейные работы, в которых картина функционирования института в 30-е годы в общих чертах повторяла оценку Максакова. В целом все сводилось к истории побед и достижений, к успешному преодолению "многопредметности", перечислению имен лучших преподавателей, изданных научных трудов и методических пособий.



Однако, как видно из архивных документов, подлинная картина была далеко не такой безоблачной. На протяжении 30-х годов институт постоянно обследовали различные комиссии, которые находили все новые и новые недостатки. В результате снимали очередного директора, увольняли преподавателей, но общий уровень преподавания дисциплин (особенно архивовед-ческих) не повышался.

Дело в том, что из-за настойчивых требований проверяющих из ЦАУ СССР отдавать приоритет при приеме в институт членам ВКП(б), рабочим и колхозникам зачисленные студенты умудрялись делать по 12 ошибок в диктантах из 50 слов100, в связи с чем между "Комсомольской правдой", которая обнародовала этот факт и ЦАУ в 1934 г. даже развер-

224

нулась бурная полемика. Низок был и научно-профессиональный уровень многих преподавателей, особенно — "общественных дисциплин". Но главное — вплоть до конца 30-х годов не был определен четкий баланс между специальными, архивоведческими дисциплинами (одна кафедра), с одной стороны, и историческими и общественными, с другой. Учебники и учебные пособия по архивным дисциплинам подвергались мощной идеологической цензуре, их подготовка продвигалась чрезвычайно медленно.



Вполне естественно, что при таком отношении к подбору кадров будущих архивистов и их подготовке нельзя было ждать радикального улучшения дел в институте. И в 1937 г. наступает развязка. Сразу вслед за снятием с должности и последующим арестом куратора института в ЦАУ заместителя управляющего ЦАУ А.С. Пашуканис последовало распоряжение о создании очередной комиссии ЦАУ для "проверки работы историко-архивного института". По итогам ее работы еще один директор - М.И. Соколов - был снят с должности "как не обеспечивший руководство". И наконец, появился документ 1938 г., по которому историко-архивный институт передавался вместе со всеми архивными ведомствами и учреждениями под контроль ГАУ НКВД. Характерно, что в этом документе неправильно названа дата начала существования института (1932 ) и сделана оговорка о том, что "ЦАУ СССР в 1932 году переименовало его в Историко-архивный институт имени М.Н. Покровского без разрешения Правительства" 101.

Документы из фонда Главархива полностью подтверждают оценку, которую дали современные исследователи истории МГИАИ Л.Н. Простоволосова и А.Л. Станиславский периоду 30-х годов. "Вторая половина 30-х гг. характеризовалась, с одной стороны, усилением идеологического давления на студентов и преподавателей института, а с другой - практической работой по улучшению преподавания многих предметов"102. В те же годы, как и по всей архивной системе, по институту прокатилась волна "чисток". Передача института в ведение НКВД в апреле

225

1938 г. сопровождалась новыми "чистками", увольнениями и арестами преподавателей и студентов.



Таким образом, к концу 30-х годов историко-архивный институт стал центром подготовки специалистов для архивной области — высшим учебным заведением с четырехлетним курсом обучения. Но насильственные методы "очищения" контингента преподавателей и студентов от инакомыслящих, отбор кадров в зависимости от происхождения и партийности, а не от способностей, интересов и знаний в значительной мере подорвали процесс формирования компетентных специалистов-архивистов. В эти же годы наносились сокрушительные удары и по архивной науке в целом. Так, в 1932 г. в журнале "Архивное дело" была опубликована установочная статья «Задачи издания "Руководства по советскому архивному строительству"» 103. Автор требует прежде всего "ликвидации отставания на фронте теории" в направлении, «указанном в выступлениях т. Сталина и в постановлении ЦК ВКП (б) о журнале "Под знаменем марксизма" от 25. 01. 1931 г.», поскольку они "прямо и непосредственно относятся также и к архивному фронту".

После ритуального вступления следуют конкретные указания: «Реализуя эти задачи, мы не можем пройти мимо того "наследия", которое было оставлено архивам в установках рязановщины». Под этим подразумевается "точка зрения Рязанова, что архивы имеют преобладающее научное, а отнюдь не политическое значение, что архивы поэтому должны быть без ограничения открыты совершенно свободно для всеобщего пользования". Хотя Рязанов высказал ее в 1918 г. и с тех пор она была опровергнута всей теорией и практикой архивного строительства при М.Н. Покровском, именно с нею связывается "смычка с антисоветскими контрреволюционными элементами в свое время в Главархиве и затем в Институте Маркса и Энгельса". Далее "рязановщина" отождествляется с "троцкизмом" в архивоведении, причем в качестве доказательства называются некие «установки и дела, вскрытые в связи с процессом Союзного бюро ЦК РСДРП (меньшевиков), а также протестами против этого про-

226

цесса за рубежом со стороны некоего "известного социал-фашиста Пауля Кампфейера"». Далее следуют призывы "решительно выкорчевать из архивной практики и науки рязановщину", но делать это почему-то "путем энергичной борьбы со смыкающимся с ней правым оппортунизмом, а также левацкими загибами в архивном деле". Из дальнейшего текста становится понятно, что под "рязановщиной" следует понимать также "идеализацию архивоведческих теорий буржуазно-помещичьих реформаторов архивного дела Калачева, Самоквасова". Оказывается, что «оппортунизм всех мастей и примиренчество к нему добывает оружие для борьбы с партией в архивном строительстве из арсенала "школы" Калачева, Самоквасова и др.»



Кто является этими загадочными "др."? Как следует из последующего изложения: «Ученые, оберегавшие интересы монархии, попов, помещиков и капиталистов, в мировоззрении которых техника издания текстов была неразрывно связана с реакционнейшим великодержавничеством, - "школа Лаппо-Данилевского, работы Н.П. Лихачева"». Этот безграмотный историко-теоретический пассаж вполне естественно подводит к соответствующему заключению: "Попытки некоторых современных архивоведов вносить в методику и технику архивной работы принципы дореволюционного архивоведения надо рассматривать объективно не иначе, как попытки буржуазной реставрации на архивном фронте. Никак иначе защиту указанного подхода охарактеризовать нельзя".

Кто же попал под это политическое обвинение?

Первым объектом такой критики стал Илья Лукич Маяковский, который не только объявляется "апологетом ученых архивных комиссий", но и вообще характеризуется как пример "выражения протеста буржуазного архивиста против постановки архива на службу социализму". При этом в тексте намеренно смешан курс лекций Маяковского, изданный в 1920 г., с его дискуссионными статьями о краеведах и их роли в архивном строительстве, отйосившимися к 1927 г. Характерна аргументация автора: "Не приходится тратить лишних слов на то, чтобы пока-

227


зать полную непригодность учебного пособия, составленного И.Л. Маяковским".

Так же "доказательно" отвергается и "Теория археографии" Н.Ф. Бельчикова: дескать, ей "присущи аполитичность и беспартийность, голый техницизм, служение дореволюционным архивным кумирам".

Все это, по мнению автора, привело к "затянувшемуся кризису архивоведческих наук в СССР". Далее следует главный вывод: «Без теории, без коренного пересмотра всего "наследия", полученного современной наукой от дореволюционного прошлого, без выкорчевывания пережитков рязановщины, контрреволюционного троцкизма, великодержавной лаппо-данилевщины, насквозь враждебного советскому строю национал-демократизма (этот термин в статье не расшифровывается. — Т. X.), буржуазно-идеалистических, механистических, формалистско-схематических "установок", без борьбы с оппортунистическим влиянием в архивной науке, без разоблачения всякого рода фальсификаторов на архивно-историческом и других фронтах всех общественных и естественных наук, без разоблачения механики фальсификаторства в архивном деле, имеющего свою историю и традиции, — без всего этого нельзя проводить коренную реорганизацию архивного дела в Советском Союзе».

Это явно не рассчитано на понимание, поскольку одновременное выполнение сразу стольких условий в самых разных областях действительно делает реорганизацию невозможной.

Тем не менее в своих прогнозах автор весьма оптимистичен. Он докладывает, что "Научно-исследовательский кабинет ЦАУ СССР, 24 ударные бригады и силы общественности ЦАУ" уже создают новое, советское, марксистско-ленинское "Руководство по архивному строительству", которое "разрабатывается на основе опыта предшествующих лет и с учетом новейших достижений архивного дела". Правда, трудно понять, о каком "опыте" и о каких "достижениях" может идти речь. Тем более что в

228


статье содержатся нападки даже на само Центральное архивное управление, "игнорирующее и замалчивающее неблагополучие на фронте архивной науки", издающее "некоторые официальные документы", в которых "отсутствует четкая постановка вопроса о теории архивного дела, хотя эти документы появились вскоре после выступления т. Сталина на конференции аграрников-марксистов".

Впрочем, оптимизм автора, кажется, основан на том, что уже имеется "главная база архивной науки эпохи диктатуры пролетариата", которую составляют «руководящие статьи М.Н. Покровского, резолюции архивных съездов и конференций, передовицы в журнале "Архивное дело" и директивные распоряжения ЦАУ СССР, РСФСР и других союзных республик, резолюции Общества историков-марксистов об архивах как документальной базе истории».

Статья производит впечатление нелепого гротеска. Однако она довольно типична для тех лет. Именно по таким статьям узнавали имена репрессированных и пытались угадать направление следующего удара. В этом плане такие статьи были достаточно информативны. По этой же причине они сохраняют значение исторического источника. Другое дело, что к науке они не имеют никакого отношения. Естественно, что никакого "Руководства" все эти десятки бригад и общественность ЦАУ так и не создали. И дело даже не в том, что вскоре все, что составляло, с точки зрения автора статьи, "главную базу архивной науки эпохи диктатуры пролетариата", будет объявлено партией "вредным", классово-чуждым ("школу Покровского" постигнет судьба всех других "школ", руководство ЦАУ (в том числе и сам автор — Д.Г. Истнюк) будет репрессировано, Общество историков-марксистов ликвидировано и т. д.). Теорию нельзя создавать на пустом месте. Выкорчевав все и вся, наука остается на безлюдном пустыре, а строить что-то новое из ничего еще никому и нигде не удавалось.

Впрочем, в 30-е годы об этом не задумывались: несмотря на явные провалы в теории и практике, делались отчаянные по-

229

пытки создавать новые архивы и нового архивиста в полном отрыве от всего прошлого.



Не послужила уроком и печальная судьба идеи создания всеобъемлющего "Руководства по архивному делу". Несмотря на вполне социалистические, коллективные методы работы над ним с использованием соцсоревнования, окончить написание "Руководства" в 1932 г. не удалось. В декабре был принят окончательный, последний план его завершения. Однако времени хватило только на то, чтобы изучить и почти целиком отвергнуть почти все, что было подготовлено в течение 1929 — 1930 гг. Другие статьи признали нуждающимися в доработке. Складывается впечатление, что авторы и редакторы вполне сознавали, чего нельзя было писать, но были в полной растерянности от незнания того, что было можно. В конечном счете идея создания "Руководства" полностью так и не была реализована. Только в 1935 г. она была частично осуществлена в рамках подготовленного вне системы Центрархива ветераном архивной службы Г.А. Князевым учебного пособия "Теория и техника архивного дела".

Характерно, что именно к этому периоду относится и еще одна окончившаяся неудачей попытка переосмысления теоретического наследия архивистов прошлых поколений. Так, молодые в то время архивоведы И.С. Назин и З.Н. Доброва, а также Н.А. Фомин подвергли резкой критике так называемый прове-ниенцпринцип (принцип недробимости архивного фонда) 104. В теоретических посылках они исходили из того, что советские архивисты не могут использовать сформулированный в западноевропейском архивоведении и широко применявшийся в дореволюционной архивной практике принцип обязательного сохранения в архиве канцелярского порядка расположения дел. Считалось, что это может повлечь за собой несоответствие основной политической задаче фондообразователя. Вывод был вполне в духе времени: архивист должен так перестроить структуру архивных фондов, чтобы исследователь сразу постиг рациональ-

230

ную связь между материалами, адекватную историческому процессу их образования.



Другой исследователь - Г.Н. Чабров, вообще избегая употреблять буржуазные термины (провениенции и пертиненции), заменяет их более доступными для масс синонимами: "реставрационный" и "реконструктивный" методы. Отрицание первого метода он считает "левым загибом" в архивной методике, поскольку при "реконструкции" можно скрыть следы неумелого руководства со стороны фондообразователя. Он допускает применение второго, "реконструктивного" метода для выполнения "специальных ударных заданий текущего момента", например для организации справочного аппарата по личному составу уч-реждения-фондообразователя на всем протяжении его существования 105.

В целом, естественно, уровень теоретической мысли по сравнению с 20-ми годами значительно снижается. Уже нет даже попыток философски осмыслить сущность архивов, хотя именно в эти годы (точнее, в 1931 г.) историк князь Дмитрий Иванович Шаховской (1861 — 1939, расстрелян) пишет своему "духовному брату", академику В.И. Вернадскому: "Об архиве и архивах... Как все в мире, и это — органическая часть, живое звено цепи. И сейчас настал час сковать это живое звено. Если оно не скуется, значит, нет ему места во вселенной. Лучшего стечения обстоятельств, чем сейчас, для некоторого упорядочения архивного нашего дела, нельзя придумать — не то, что ожидать... Поверь мне. И проверь мои слова" 106. "Лучшим стечением обстоятельств" эти времена он считал потому, что назвал их "апокалипсическими".

До таких глубин проникновения в суть архивов в 30-е годы мог, пожалуй, проникнуть только ум обреченного. Архивоведы же были вынуждены заниматься выполнением узковедомственных функций, зачастую блуждая среди давно открытых истин, а главное — стараясь не выйти за пределы идеологических установок и не упомянуть имени или работы недавнего коллеги и единомышленника, ставшего "двуногим архивным

231


вредителем", "шпионом". А избегать этого становилось все труднее.

С середины 30-х нападкам подвергались уже не отдельные лица, а целые "школы", т. с. все ученики объявленного "чужаком" ученого независимо от давности учебы попадали в "черные списки".

Так, о "школе Лаппо-Данилевского" теперь писалось как о "школе", "которая наиболее ярко отразила упадничество и реакционность буржуазной науки в области истории, источниковедения и архивоведения", в результате чего "подвизавшиеся в области архивного строительства ее представители оказались в стане организованных вредителей, врагов советской власти" 107.

Особенно тяжело наблюдать, как вынуждены были унижаться чудом уцелевшие от расправы старые ученые. Например, И.Л. Маяковский так писал сам о себе на страницах печати: "Рупором краеведов... явился, к величайшему стыду, и пишущий эти строки... Мое выступление явилось, по сути дела, изменой принципу централизации архивного дела и становилось хотя и абсолютно негодным, но все же оружием в руках остатков разбитой группы злостных противников централизации, наличие и попытки которых окопаться в краеведческих организациях я обязан был рассмотреть" 108.

В эти годы полностью исчезает простор для самостоятельного творческого поиска. О каких научных дискуссиях могла идти речь, когда, как вспоминал Сигизмунд Натанович Валк, его в Институте истории Академии наук в эти годы на собраниях называли "беспартийной сволочью". Ученик С.Н. Валка В.Г. Чернуха воспроизвел одно из личных воспоминаний своего учителя: «Идет заседание, и в ходе дискуссии один из сослуживцев в присутствии всех набирает номер телефона НКВД, сообщая о происходящем в Институте истории и "советуясь", как поступить. А мы сидим, как зайчишки» 109.

Перед нами типичная выписка из "протокола заседания квалификационной комиссии ЦАУ СССР и РСФСР" от 31 декабря 1935 г.: «Слушали: о дополнительной проверке работы Ев-

232

фимовского и Гордон. Постановили: выяснить, не был ли связан Евфимовский с историками-националистами, снятыми с работы в архивах УССР в 1933 — 1934 гг.; выяснить социально-политическое лицо тов. Гордон, в частности, не принадлежал ли он к меньшевикам, а также выяснить, правильно ли заглавие его первой работы, где речь идет о "еврейском финансовом хозяйстве в России"» 110.



Выступая на совещании при управляющем ЦАУ РСФСР в мае 1937 г., управляющий Сталинградским областным архивным управлением доложил: «Нас, безусловно, должно мобилизовать быть более бдительными наличие таких фактов, как то, что до 1934 года управляющим облархива был Синеоков, который впоследствии оказался врагом народа. В наших читальных залах по теме "Оборона Царицына" работали профессор Романов и профессор Соколов, все они впоследствии оказались врагами народа». Управляющий "сознался", что директор Астраханского архива продал «лишние газеты как макулатуру, а в нескольких газетах оказались статьи Троцкого, за что директор был немедленно отстранен от обязанностей директора» 111.

Многого из того, как проходили архивные "чистки", особенно в годы "ежовщины", мы не знаем. Практически единственным источником до настоящего времени остается публикация А.П. Пшеничного "Репрессии архивистов в 30-х годах", которая, по существу, представляет собой длинный список имен и должностей архивистов, замученных в сталинских застенках. Обследовав некоторые из только сейчас открывающихся описей фонда Главархива СССР в ГАРФ, он установил, что в 30-е годы (начиная с 1932 г.) практически не было перерывов в арестах и расстрелах руководящего звена архивных органов. По "делу Рютина" в сентябре 1932 г. был арестован член коллегии Центрархива В.Н. Каюров. С конца 1936 г. волна арестов захватывает директора ЦГАКА Г.К. Вальдбаха, членов коллегии С.А. Пашуканис и А.Я. Буберга, заведующую АОР А.М. Рахлин, управляющего центральными госархивами в Ленинграде А. К. Дрезена, директора ЦГАНХ Н. Шкипсну и др. В 1938 г. настал черед аре-

233

стов по делу так называемой "шпионской организации ЦАУ", о котором до сих пор, по существу, еще ничего не известно. Видимо, точку в нем поставил расстрел управляющего ЦАУ СССР и РСФСР Я.А. Берзина. В 1939 г., как пишет Пшеничный, наступила "вторая волна" репрессий, когда арестовали более 100 сотрудников "ЦАКА, более 20 сотрудников ЦВИА и т. д. 112



Пока можно сделать только предварительный вывод.

Масштабы и жестокость расправ (а мы знаем только имена руководителей, и только тех, кто не был осужден в "закрытом порядке") свидетельствуют о том, что Сталин и его окружение так и не были до конца убеждены в полной преданности архивистов тоталитарному режиму. Их панический страх перед людьми, которые в силу своей профессии могут владеть документами, представляющими угрозу "благополучию" вождей и прочности их идеологических догм, заставлял повторять кадровые "чистки" в массовых масштабах вплоть до конца 30-х годов, когда и архивы, и архивисты были полностью поглощены системой органов НКВД.



Примечания

1 Архивное дело. 1929. Вып. II (19). С. 122.

2 На боевом посту марксизма. М, 1929.

3 См., например: Такер Р. Сталин. Путь к власти. 1879 - 1929. М., 1991. С. 417.

4 Сталин. Сб. статей к пятидесятилетию со дня рождения. М. - Л., 1929.

5 См.: Чествование в Центрархиве РСФСР М.Н. Покровского по поводу 60-летия со дня его рождения // Архивное дело. 1928. Вып. IV (17). С. 71- 74.

6 См.: Юбилей Д.Б. Рязанова // Архивное дело. 1930. Вып. I - II (22 - 23). С. 105.

7 Цит. по: Такер Р. Сталин. Путь к власти. 1879 - 1929. С. 434.

8 XVI конференция ВКП(б). Апрель 1929 г. М., 1962. С. 440.

9 Правда. 1932. 14 апр.; Архивное дело. 1933. Вып. III - IV (32 - 33). С. 6 - 7, 9- 12.

10 История ВКП(б) / Под ред. Е.М. Ярославского. 2-е изд. М.-Л., 1931. Вып. 2, т. 3. С. 321.

11 См.: Артизов А.Н. Критика М.Н. Покровского и его школы (к истории вопроса) // История СССР. 1991. № 1.

12 СЗ СССР. 1929. № 28. С. 253; Архивное дело. 1929. Вып. II (19). С. 111 - 112.

13 СУ РСФСР. М., 1929. № 16. С. 173.

234

14 Все цитаты и выступления приводятся по полному стенографическому отчету о работе съезда (т. 1, 2), машинописная копия которого хранится в фондах библиотеки ИАИ РГГУ.



15 См.: Максаков В.В. История и организация архивного дела в СССР (1917 - 1945 гг.). М., 1969. С. 205.

16 Пшеничный Л.П. Система государственного управления и архивных учреждений // Советские архивы. 1991. № 2. С. 39.

17 См.: ГАРФ. Ф. 5325. Оп. 9. Д. 3625.

18 Там же. Д. 3967.

19 См.: Максаков В.В. 10 лет архивного строительства // Арх. дело. 1929. Вып. II (19). С. 3 - 34; Вып. III (20). С. 5 – 12.

20 СУ РСФСР. М., 1929. № 16. С. 173; Сб. руководящих материалов по архивному делу (1917 - 1941 гг.). М, 1961. С. 35-61.

21 См.: Анфилов Б.И. Архивный кодекс РСФСР // Архивное дело. 1929. Вып. I (18). С. 10.

22 Пшеничный А.П. Система государственного управления и архивных учреждений // Советские архивы. 1991. № 2. С. 36.

23 Анфилов Б.И. Указ. соч. С. 10 — 24.

24 Сб. руководящих материалов по архивному делу (1917 — 1941 гг.). С. 105.

25 См.: Савин В.А. Формирование ГАФ СССР в 1920 - 1950-х гг. // Советские архивы. 1991. С. 46.

26 В последний день съезда Покровский взял слово, чтобы исправить положение. Он говорил теперь прямо противоположное: о положительном значении Постановления о создании ЦАУ СССР, о его своевременности и надеждах на то, что отныне все вопросы будут решены. Но съезд уже закончился, и недоумение, порожденное его первым заявлением, делегаты увезли с собой.

27 См.: Бюллетень ЦАУ РСФСР. 1931. № 2 - 3 (109 - ПО). С. 25 – 26; Дремина Г.Л. Основные периоды организации ГАФ СССР (1918 - 1970 гг.) // Труды МГИАИ. 1972. Т. 29. С. 18 - 29.

28 См.: Максаков ВВ. Указ. соч. С. 232 - 233.

29 ГАРФ. Ф. 5325. Оп. 9. Д. 2228. Л. 2 - 20; ср. также: Там же. Д. 2229.

30 Там же. Д. 1884. Л. 13.

31 См.: Бюллетень ЦАУ РСФСР. С. 18 - 26.

32 Постановление ЦИК и СНК Союза ССР "Об упорядочении архивного дела в народных комиссариатах и центральных учреждениях СССР" // Архивное дело. 1936. Вып. I (38). С. 9.

33 Пшеничный А.П Дисс... канд. ист. наук. Центральное архивное управление СССР и РСФСР (1929 - 1938 гг.). М., 1985.

34 Савин В.А. Формирование ГАФ СССР в 1920 - 1950 гг. // С. 46 - 47.

35 ГАРФ. Ф. 5325. Оп. 9. Д. 2448. Л. 32.

36 ГАРФ Ф. 3316. Оп. 13. Д. 16. Л. 76.

37 ГАРФ Ф. 5325. Оп. 9. Д. З010. Л. 18.

38 Там же. Д. 3017. Л. 16 - 16 об.

39 Там же. Д. 4350. Л. 3.

40 Архивную работу - на высшую ступень! // Архивное дело. 1935. № 3 (36). С. 1 - 9.

235

41 См.: О мероприятиях по упорядочению архивного дела Союза ССР: Постановление Президиума ЦИК Союза ССР // Архивное дело. 1935. № 2 (35). С. I - III.



42 ГАРФ. Ф. 5325. Оп. 9. Д. 3419. Л. 2 - 3.

43 Об упорядочении архивного дела в РСФСР: Постановление Президиума ВЦИК от 10 сентября 1937 г. // Архивное дело. 1937. Вып. III (44). С. 1 - 3.



44 См.: ЯЛ. Берзин (к столетию со дня рождения) // Советские архивы. 1981. № 5. С. 31; Пшеничный А.П. Руководитель советской архивной службы Я.А. Берзин (1881 - 1938) // Археографический ежегодник за 1987 год. М., 1988. С. 249.

45 Специально занимавшиеся данной проблемой В.Е. Корнеев и О.Н. Копылова, которым по праву принадлежит заслуга ее "первооткрывателей", склонны относить начало этой работы не то к апрелю 1918 г., когда при секретном отделе историко-революционного архива в Петрограде была создана Особая комиссия по раскрытию секретных агентов охранных отделений, не то к февралю — марту 1917 г., когда при Министерстве юстиции Временного правительства была создана так называемая "щеголевская комиссия", занимавшаяся "обследованием деятельности бывшего Департамента полиции и подведомственных ему учреждений за время с 1905 по 1917 г." (см.: Корнеев В.Е., Копылова О.Н. Архивы на службе тоталитарного государства (1918 — начало 1940-х годов) // Отечественные архивы. 1992. № 3. С. 12.

В свою очередь А.П, Пшеничный ограничивает период использования архивных документов в "оперативно-чекистских целях" совершенно определенно: 1939 - 1953 гг. (см.: Пшеничный А.П. Система государственного управления и архивных учреждений. С. 36).

Более прав, на наш взгляд, в этом косвенном споре О.В. Пека, который разграничивает период открытого использования архивных документов во внутрипартийной борьбе, а также в политической борьбе с "контрреволюцией" (которая продолжалась с 1918 г. по конец 20-х годов) и период 30-х годов. Автор совершенно справедливо связывает это с тоталитарным характером общественно-политической системы, установившейся в СССР именно в эти годы (см.: Пека О.В. Архивные документы во внутрипартийной борьбе 1920-х годов // Отечественные архивы. 1992. № 2. С. 36 - 37). Косвенным подтверждением правильности этой оценки является совпадение изменения судеб архивов в нашей стране и в Германии, когда к власти там в начале 30-х годов пришли национал-социалисты во главе с Гитлером. Там также произошло полное "огосударствление" архивов на единой партийно-идеологической основе с полным подчинением их репрессивным органам (подробнее см.: Хорхордина Т.И. Архивы и тоталитаризм. (Опыт сравнительно-исторического анализа) // Отечественная история. 1994. № 6. С. 145 - 159.

46 А.П. Пшеничный, приводя эту цитату, ссылается на мифическую "Коллекцию документов по ИОАД", которая хранится в ГАРФ.

47 Кощеев В.Е., Копьшова О.Н. Указ. соч. С. If).

48 ГАРФ. Ф. 5325. Оп. 1. Д. 1393. Л. 11.



49 Труды МГИАИ. 1958. Т. XI. С. 353.

236


50 См.: Пшеничный А.П. О письме Е.В. Старостина в журнал "Вопросы истории" // Советские архивы. 1989. № 6. С. 43, 44.

51 ГАРФ. Ф. 5325. Оп. 9. Д. 4350. Л. 14 - 20.

52 Там же. Л. 1-50.

53 Щербина Г.А. Макулатурные кампании в военных архивах России (1919- 1931 гг.) // Отечественные архивы. 1993. № 2. С. 13-24; СоринаЛ.М. Архивное дело в российской глубинке в советское время (на примере Вышневолоцкого архива) // Там же. С. 24 - 28.

54 См.: Волков В.В. "Новая культура в области чувств". Как ликвидировали неграмотность в СССР // Человек. 1992. № 1. С. 96 - 102.

55 Известия ЦИК СССР и ВЦИК. 1928. 21 дек.

56 Известия ЦИК СССР и ВЦИК. 1929. 15 янв.

57 См.: Архивное дело. 1929. Вып. I (18). С. 82 - 83.

58 См.: Пшеничный А.П. Дис. ... канд. ист. наук. С. 131.

59 Бюллетень Центрархива РСФСР. 1928. № 15 (86). С. 1, 3.

60 Архивное дело. 1929. Вып. I (18). С. 90.

61 Бюллетень Центрархива РСФСР. 1929. № 5 (92). С. 3.

62 ГАРФ. Ф. 5325. Оп. 9. Д! 1710. Л. 12 - 13.

63 Бюллетень ЦАУ РСФСР. 1929. № 9 (96). С. 4.

64 ГАРФ. Ф. 5325. Оп. 9. Д. 1709. Л. 36 - 38 об.

65 Там же. Д. 1710. Л. 71, 79, 81.

66 См.: 2-я конференция архивных работников центральных и областных учреждений гор. Москвы // Архивное дело. 1929. Вып. IV (21). С. 80 - 83; 1-я конференция архивных работников Московской области 20 - 22 ноября 1929 г. // Там же. С. 89 - 91.

67 См.: Бюллетень Центрархива ТССР. Казань. 1929. № 3 - 5 (7 - 9). С. 6 - 10.

68 ГАРФ. Ф. 5325. Оп. 9. Д. 2059. Л. 50.

69 Там же. Л. 83.

70 Там же. Д. 2053. Л. 7.

71 См.: Архивное дело. 1931. Вып. I - II (26 - 27). С. 127 - 128.

72 Известия. 1935. 16 апр.; Архивное дело. 1935. Вып. II. С. 78 - 81

73 ГАРФ. Ф. 5325. Оп. 9. Д. 1710. Л. 25.

74 Бюллетень ЦАУ. 1931. № 5 (112). С. 4 - 5.

75 См.: Бюллетень ЦАУ. 1931. № 2 - 3 (109 - 110); Архивное дело. 1931. № I - II (26 -27). С. 109 - 112.

76 См.: Б.И. (Анфилов Б.). К вопросу о составлении учреждениями "перечней" архивных материалов // Архивное дело. 1930. Вып. I - II (22 - 23). С. 13 - 25, а также статьи в этом журнале за 1936 г. Вып. I (38). С. 44 - 45; Вып. II (39). С. 7 - 12; и др.

77 Сталин И.В. Вопросы ленинизма. 2-е изд. 1947. С. 357 - 360.

78 Максаков В.В. К партийной бдительности // Архивное дело. 1932. Вып. III - IV (28 - 29). С. 3. Отметим, что этот номер был подписан к печати в 1931 г.

79 ГАРФ. Ф. 5325. Оп. 9. Д. 2775. Л. 1.

80 Там же. Д. 3737. Л. 2.

81 Пшеничный А.П. Дисс... канд. ист. наук. С. 139.

237


82 Полянская Л. Выработка принципов хранения и изъятия архивных материалов // Архивное дело. 1936. № 2 (39). С. 39.

83 Сорина Л.М. Архивное дело в глубинке в советский период // Отечественные архивы. 1993. № 2. С. 16.

84 См.: Пшеничный А.П. Дисс. ... канд. ист. наук. Приложение 12. С. 212.; Приложение 14. С. 215.

85 См.: Чернов А.В. Архивное строительство в СССР в годы первой пятилетки // Труды МГИАИ. 1954. Т. 5. С. 51 - 54; Савин В.А. Указ. соч. С. 49.

86 Пшеничный А.П. Система государственного управления и архивных учреждений. С. 36.

87 Сталин ИВ. Соч. Т. 13. С. 84 - 102.

88 Об этом даже спустя почти десять лет не преминул написать, например, И.Л. Маяковский в юбилейной статье "20 лет работы ленинградских центральных архивов" // Архивное дело. 1938. № 3 (47). С. 142.

89 См.: Пшеничный А.П. Дисс. ... канд. ист. наук. С. 47 - 48

90. Максаков В.В. Из отчетного доклада на общем собрании ЦАУ (октябрь 1930 г.) "О работе Управления и архивохранилищ Центрархива РСФСР за 1929/30 г." // Архивное дело. ,1931. Вып. III— IV (24 - 25). С. 83 - 89.

91 Архивное дело. 1938. Вып. III (47). С. 21.

92 Покровский М.Н. К отчету о деятельности АН за 1926 год // Архив АН. Ф. 1759. Оп. 2. Д. 18. Л. 88 - 102.

93 Пять вольных писем В.И. Вернадского к сыну // Минувшее. Исторический альманах. М., 1972. Вып. 7. С. 432 - 433. (Подлинники писем хранятся в "Бахметьевском архиве" Колумбийского университета в составе фонда сына В.И. Вернадского - Г.В. Вернадского (1887 - 1973).

94 ААН. Ф. 208. Оп. 2. Д. 57. Л. 107 - 110. Цит. по: Перченок Ф.Ф. Академия наук на "великом переломе" // Звенья. Исторический альманах. 1991. Вып. 1. С. 187.

95 См.: Готье Ю.В. Мои заметки // Вопросы истории. 1993. № 3. С. 172.

96 См. стенограмму заседания Особой комиссии НК РКИ от 24 октября 1929 г. (Алатордева A.M. Начало "дела" Академии наук // Исторический архив. 1993. № 1. С. 79 - 109; РЦХИДНИ. Ф. 147. Оп. 1. Д. 35. Л. 21 - 52).

97 Научный работник. 1930. № 1. С. 36.

98 Цит. по: Перченок Ф.Ф. Дело АН // Звенья. Исторический альманах. 1991. Вып. 1. С. 233.

99 Максаков ВВ. История и организация архивного дела в СССР. (1917 -1945 гг.) М., 1969. С. 286 - 287.

100 ГАРФ. Ф. 5325. Оп. 9. Д. 3148. Л. 10 - 45; Д. 2881. Л. 7 - 10; и др.

101 Там же. Д. 3971. Л. 17 - 82; Оп. 10. Д. 354. Л. 106 - 107.

102 Простоволосова Л.Н., Станиславский А.Л. История кафедры вспомогательных исторических дисциплин. М., 1990. С. 9.

103 Истнюк Д. Г. Задачи издания "Руководства по советскому архивному строительству" // Архивное дело. ,1932. Вып. I - II (30 - 31). С. 14 - 22.

104 См.: Назин И., Доброва 3. Провениенцпринцип в построении архивного фонда // Архивное дело. 1937. № 1 (42). С. 56 - 68; Фомин Н. Систематизация

238


архивных материалов // Архивное дело. 1937. № 2 (43). С. 75 – 101; № 3 (44). С.39-72

105Чабров Г.Н. К вопросу о систематизации архивных материалов // Ленинградский архивист. 1935. № 1.

106 ААН. Ф. 518. Оп. 3. Д. 1840. Л. 37 - 38 об; цит. по: Шаховской Д.И. Письма о братстве // Звенья. Исторический альманах. 1992. Вып. 2. С. 267, 308.

107 Юрченко А. Архивы Украины в борьбе против буржуазно-националистической пропаганды // Архивное дело. 1936. № III (40). С. 58.

108 Маяковский И.Л. 20 лет работы ленинградских архивов // Архивное дело 1938. N9 III (47). С. 131.

109 Чернуха В. Г. Сигизмунд Натанович Валк - ученый и человек // Вопросы истории. 1988. № 5. С. 40.

110 ГАРФ. Ф. 5325. Оп. 9. Д. 3321. Л. 10 - 11.

111 Там же. Д. 3966. Л. 6.

112 Пшеничный А.П. Репрессии архивистов в 1930-х годах // Советские архивы 1988. № 6. С. 46.
239

1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   13


База данных защищена авторским правом ©ekonoom.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница