Т. хорхордина история и архивы




страница7/13
Дата05.05.2016
Размер4.33 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   13
"Макулатурная " кампания

До последнего времени ход и результаты так называемых макулатурных кампаний рассматривались исключительно в узком, "производственно-техническом" смысле, в полном соответствии с официальными установками и документами тех лет. В результате сложилось представление об этих кампаниях как о серии неизбежных, хотя и болезненных мероприятий, продиктованных временными трудностями народного хозяйства. В принципе исследование этого вопроса осталось как бы в стороне от научного изучения. Только в последнее время появились публикации, в которых излагаются результаты частных наблюдений над проведением "макулатурных" кампаний в отдельных архивах центрального и местного подчинения 53.

Внимательное изучение архивных материалов и публикаций начала 30-х годов позволяет сделать вывод о том, что такой подход абсолютно тупиковый. Он затушевывает подлинную суть "макулатурных" кампаний, которые приобрели в 30-е годы качественно новый характер, став проявлением радикального изме-

181


нения государственной политики по отношению к архивам. Масштабы и темпы процессов выявления и ликвидации "сырья" для нужд бумажной промышленности, их точное совпадение по времени с пиком "чисток" архивных кадров позволяют отнести эти кампании к числу важнейших историко-культурных феноменов отечественной истории 30-х годов. По катастрофическим последствиям для судеб архивов России эти кампании вполне сопоставимы с таким явлением, как коллективизация для судьбы российского крестьянства. Суть этих "чисток" в архивах соответствовала общей, "генеральной" линии партии, направленной на духовное закрепощение родившегося после революции 1917 г. поколения, на установление и закрепление тоталитарного режима в стране с использованием самых жестких мер.

Только недавно были сделаны первые попытки взглянуть на эти процессы с точки зрения их разрушительного влияния на духовный облик русского человека. Постепенно выявляется, например, "сверхзадача".кампании по ликвидации неграмотности, состоявшая в стремлении создать некий суррогат человека-робота, достаточно грамотного для усвоения простейших идеологических клише и лозунгов, спускаемых "сверху", и абсолютно невежественного, "дикого" в нравственном, общечеловеческом смысле, лишенного исторических корней, психологических устоев, личностного стержня 54.

При характеристике "макулатурных" кампаний начала 30-х годов следует различать их внешнюю сторону и глубинный, внутренний смысл. Внешне кампании проводились с вполне благими целями и достаточно открыто.

Все началось с того, что коллегия Наркомата Рабоче-Крестьянской Инспекции, основываясь на постановлении Совета Труда и Обороны (СТО) СССР (протокол № 395, п. 1, раздел II, § 5) от 28 ноября 1928 г., приняла 20 декабря 1928 г. постановление "О порядке изъятия из учреждений и предприятий архивной и иной бумажной макулатуры для нужд бумажной промышленности". Оно тут же было опубликовано для всеобщего сведения официальном правительственном органе 55. В соответствии

182

с этим постановлением все государственные, профсоюзные, кооперативные и общественные учреждения, организации и предприятия, в том числе архивные учреждения и архивы, обязывались срочно сдать документы, не подлежащие хранению ("архивная макулатура"), органам утильгосторга для отправки в качестве сырья на бумажные фабрики. "Бомба" для архивов была заложена не в этом достаточно рутинном задании, а в сроках и исполнителях самой акции. Дело в том, что все документы, не имеющие исторической ценности и практического значения, предписывалось сдать на переработку в месячный срок ("первая очередь"), а документы, требующие предварительного просмотра, - в двухмесячный ("вторая очередь"). Контролем за подготовкой и осуществлением этой акции на первом этапе занимался лично заместитель наркома РКИ Я.А. Яковлев.



Следует также иметь в виду, что НК РКИ представлял в те годы серьезную угрозу для хозяйственников всех рангов, поскольку обладал правом привлечения к партийной ответственности, снятия с должностей и передачи дела в суд за невыполнение своих указаний. Заинтересованными в данном случае оказапись лица, абсолютно чуждые архивам, работники органов Утильсырья, Госторга, Бумтреста и т.д. Для ускорения процессов ликвидации макулатуры предписывалось привлекать активистов-общественников, которые под контролем органов РКИ должны были обеспечить "досрочное выполнение и перевыполнение важного задания" (установка, начавшая действовать именно с этих лет "первой пятилетки", в 1929-1934 гг.).

Робкие попытки Центрархива противостоять этому мощному удару, катастрофические последствия которого ясны были любому культурному человеку, не принимались во внимания или давали противоположные результаты. Сейчас трудно судить почему молчал об этих безобразиях такой еще недавно всесильный М.Н. Покровский. Хочется верить, что связано это было его болезнью, в результате которой он скончается в апреле 1932 г. Во всяком случае, все циркуляры, инструкции, разъяснения, в которых делались хоть какие-то попытки спасти архивы

183

от повального разгрома (особенно на местах), подписывали его заместитель В.В. Максаков и зав. Отделом местных учреждений Центрархива РСФСР Д.Г. Истнюк.



Личное участие Покровского можно предположить только в одном случае — когда участники Всесоюзной конференции Общества историков-марксистов выразили «серьезную озабоченность в связи с «макулатурной» кампанией, а ЦК ВКП (б) немедленно, в январе 1929 г., опубликовал для всеобщего сведения указание: «Крайкомам, областкомам, губкомам, окружкомам и укомам принять все необходимые меры к тому, чтобы… не уничтожались архивные материалы, касающиеся положения рабочего класса и крестьянства, революционного движения, истории ВКП (б), Октябрьской революции, гражданской войны и советского строительства на местах, выделив для наблюдения за этим делом ответственных партийных работников» 56. аналогичный перечень «не подлежащих передаче для утилизации материалов» был тут же продублирован в циркуляре СНК РСФСР местным органам советской власти от 29 января 1929 г. за подписью заместителя председателя СНК РСФСР А. Смирнова 57.

Однако, к величайшему горю архивистов, необратимый процесс выискивания «старого хлама» в архивах уже начался. И вряд ли можно это объяснить только «неправильным пониманием постановления Коллегии НК РКИ от 28 декабря 1928 года», как пытается делать современный исследователь — А.П. Пшеничный, — повторяя расхожую легенду 30-х годов 58.

Трагедия состояла в том, что с самого начала архивисты были обречены на беспомощное наблюдение за творящимся произволом. Напрасно Центрархив РСФСР издавал один за одним циркуляры всем архивным учреждениям, предписывая им направлять своих представителей в состав совещаний при местных органах РКИ по вопросам выделения макулатуры» и настаивая на «согласовании всех соответствующих постановлений орунов местной власти с архивными учреждениями» 59. Напрасно Максаков и Истнюк в предельно сдержанных выражениях обращались с такими увещеваниями: «В некоторых местах агенты

184


Утильсырья, Госторга... предъявляют к архивным органам требование выделить указанное ими количество макулатуры. К таким требованиям... надлежит подходить с большой осторожностью и давать столько макулатуры, сколько архивный орган... может выделить, не лишая фонд ни научного значения, ни ценности его для нужд местного строительства" 60.

ЦАУ дошло до того, что призывало архивных работников лично посещать "склады утильсырья" и выявлять там обреченные на уничтожение документы 61. Это вызывало яростное противодействие хозяев этих складов, видевших в визитах посторонних понятную угрозу выполнению плановых заданий и соответственно получению премий, благодарностей, даже угрозу карьере. На протяжении первых же месяцев 1929 г. ЦАУ было вынуждено констатировать, что в Москве 9 из 46 организаций выделили документы в макулатуру без всякого согласования с архивными учреждениями 62.

Никакой положительной реакции не последовало на циркуляр ЦАУ "О мероприятиях по борьбе с уничтожением материалов научного и практического значения, наблюдающимся при проведении макулатурой кампании" от 17 июня 1929 г., хотя в нем содержались такие "жесткие" указания, как "усилить контроль... усилить живое инструктирование" и т. д. и т. п. 63 Выборка сырья из числа документов "первой очереди" дала к концу 1929 г. около 20 тыс. тонн документов по всей России (не считая центральных архивов) 64. Речь идет о тысячах тонн документов, уничтоженных по заданию центральных органов власти в ударном порядке, с поощрением за досрочное выполнение планов.

За макулатурой "первой очереди" шла аналогичная кампания по выделению документов "второй очереди". 18 апреля 1929 г. Коллегия ЦАУ приняла поистине героическое решение: обратиться с ходатайством в НК РКИ СССР, "чтобы выборка макулатуры из архивных материалов второй очереди была исключена из проводящейся кампании и проводилась в порядка повседневной работы архивных органов". Мотивировка ходатай-

185

ства безупречна с точки зрения профессионалов-хозяйственников и даже простого здравого смысла. Исключая все аргументы относительно исторической, культурной и научной важности документальных массивов, которые явно не воспринимались чиновничьим ухом, коллегия ЦАУ оставила только один неопровержимый довод: "Выделение макулатуры из материалов второй очереди не может считаться рентабельным с точки зрения макулатурной кампании, так как расходы, связанные с выделением макулатуры из материалов второй очереди, далеко не оправдывают стоимости выделения макулатуры" 65.



Однако НК РКИ, получив это "ходатайство" 29 мая 1929 г., полностью его проигнорировал. Почему?

Чтобы разобраться в этом, следует внимательно рассмотреть ход дискуссии по "макулатурному" делу на 2-м съезде архивных работников РСФСР. Накануне закрытия, 29 мая, на утреннем заседании с докладом о работе Центральной поверочной комиссии и разборочных комиссий на местах выступил В.В. Адоратский.

Выбор докладчика представлялся не случайным. Организаторы съезда, очевидно, почувствовали настроения делегатов в связи с явным игнорированием вопроса о "макулатурной" кампании со стороны руководства Центрархива.

Во всяком случае, ни Покровский, ни Максаков практически не затронули крайне болезненный вопрос. Сначала это вызвало просто недоумение. Председательствовавший во второй день съезда Адоратский сразу после окончания основного доклада Максакова был вынужден огласить одну из многочисленных записок, поступивших в президиум: "Почему т. Максаков в своем докладе не коснулся вопроса о макулатурной кампании?" Адоратский тут же заявил, что "прения по этому вопросу начнутся только после моего собственного доклада", в котором он обещал "коснуться этого вопроса".

Однако претензии архивистов относились не к Адоратскому (в этом же, 1929 г. он полностью посвятит себя историко-партийной науке), а лично к Максакову, который в силу занято-

186


сти Покровского практически руководил Центрархивом. Адоратский, в глазах архивистов, был "чужаком". Все догадывались, что он выскажет только официальную точку зрения.

Поэтому, невзирая на предупреждение Адоратского, делегаты вопреки регламенту начали в своих выступлениях протестовать против произвола местных органов власти, главным образом РКИ, исполкомов и т.д.

Делегат от архивного бюро Нижне-Волжского края заявил: "Я считаю, что нужно макулатурные кампании прекратить, потому что это приносит большой вред. Как подходят органы РКИ к вопросу о выделении макулатуры? Они говорят, что архивы нужно гнать метлой на фабрики, что нужно оставить два последних года, а остальное гнать на фабрики. Такой подход неправилен, а между тем местные работники РКИ придерживаются такой тенденции". Делегат из Томска сказал, что "некоторые работники РКИ на организацию архивных учреждений смотрят не очень хорошо", и привел ряд вопиющих доказательств. Он пытался опровергнуть основополагающую идею доклада Максакова о том, что с принятием «архивного "кодекса" 1929 г. архивные органы утвердили свое правовое положение" "в системе советского аппарата"». На местах на этот закон ("Положение" от 1929 г.) "не обращают внимания", - подчеркнул делегат. Он призвал участников съезда "сказать, что такое отношение к архивному делу на местах в дальнейшем терпимо быть не может".

Делегат из Азербайджана рассказал, как местные власти заявляют о праве на "самостоятельное уничтожение архивных материалов вплоть до использования их на паровозах", причем ссылаются именно на соответствующий пункт "Положения", предоставляющий ведомствам такие права. «Мы против этого возражаем, но нам говорят: "Вы же не выше архивных работников РСФСР"».

Даже делегат от Московского архивного бюро Г.Д. Костомаров не удержался и в заключение своего в целом идеологически "выдержанного" выступления (он приписал себе в заслугу, что изгнал из читального зала архива священника, который при-

187


шел с направлением от общества "Старая Москва") вдруг привел еще один "случай" из собственной практики: "Московское архивное бюро предоставило группу документов Губсуду, а потом в ответ на неоднократные требования об их возвращении получило сообщение, что эти документы уничтожены. Когда я написал прокурору о привлечении к ответственности виновного, то прокурор ответил, что это незначительный случай и никаких судебных дел возбуждать не следует".

И наконец, один из основных докладчиков — Д.Г. Истнюк — также позволил себе язвительное замечание в адрес "таких очень авторитетных учреждений, как Рабоче-Крестьянская Инспекция, среди которых нам нужно также проводить популяризацию архивов, ибо органы РКИ частенько на местах ущемляют интересы архивного дела".

Одним словом, из выступлений уже складывалась безотрадная картина полного произвола органов советской власти по отношению к архивным учреждениям вообще и к архивистам в частности. Именно в такой накаленной обстановке и взял наконец слово Адоратский.

Следует отметить, что повестка дня была скорректирована буквально накануне вечером на распорядительном заседании президиума таким образом, чтобы прения по докладу Адоратского были минимальными. Уже вечером того же дня планировалось заслушать доклады В.В. Максакова о пятилетнем плане архивной работы и A.M. Панкратовой "Архив как источник изучения истории пролетариата". На следующий, предпоследний день были намечены еще три доклада (Рубинштейна, Попова и Ждановича), в последний день архивисты должны были работать по секциям, а суббота отводилась под торжественную церемонию закрытия съезда. Сам Адоратский тщательно избегал острых формулировок, сводя все проблемы в своем докладе к частным "ошибкам" и подчеркивая принципиальное отличие процессов уничтожения "действительно ценного исторического материала" в дореволюционной России и на капиталистическом Западе, с одной стороны, и в Советском государстве с другой.

188

Ссылаясь на "инструкции, последние циркуляры Совнаркома, циркуляр ЦК и записку конференции историков-марксистов", он заявил, что "советский порядок уничтожения архивных материалов, централизация этого дела, можно сказать, идеальная" (явно директивное указание, не допускавшее никаких кривотолков, а тем более дискуссий по этому поводу). Сославшись на нехватку времени, Адоратский отказался перечислять "большой список уничтожения архивных материалов без санкции Центрархива", сведя эти случаи к "неправильной политике отдельных учреждений". Но, сказал он, "общая тенденция уничтожать архивный материал в центре своей высшей точки достигла в 1925 году, а затем идет снижение". Правда, в провинции с 1928 г. наблюдается непрерывный рост, но это относится к "недостаткам работы разборочных комиссий на местах". Совершенно неожиданно для практиков-архивистов он сделал акцент на "медленность в утверждении протоколов разборочных комиссий" со стороны поверочной комиссии. Он был вынужден согласиться с оценкой профессионалов, которая заключалась в том, что уничтожение материалов «второй очереди» (т. е. нуждающихся в "предварительном разборе") нерентабельно, но постарался тут же уйти от этой скользкой темы. Причем сделал это весьма неуклюже: "У меня имеются цифры, но я не буду затруднять ваше внимание их перечислением". Но суть дела как раз заключалась в том, что убеждать архивистов в порочности методики проведения огульной "макулатурной" кампании было не нужно. Эти цифры требовалось довести до сведениях тех могущественных партийных и советских органов, которые инициировали кампанию и в обход Центрархива возглавили ее проведение в преступном по темпам и масштабам виде. В.В. Адоратский все свел к необходимости "обратить внимание РКИ на ряд нарушений", "контролировать органы Госторга и рынки на предмет уловления незаконно проданных архивных материалов". И опять в качестве основного вывода заявил: "с юридической точки зрения" все обстоит "великолепно", "вина за непроведение централизации падет всецело на нас" — на архивистов.



189

Это была неприкрытая фальсификация, попытка свалить все с больной головы на здоровую. Делегаты не могли смириться. (30-е годы только начинались. Эпидемия "единогласия" и безоговорочного послушания еще не охватила всех.) С мест стали приводить факты о целенаправленном уничтожении собственных фондов по указанию руководства таких, например, ведомств, как Губсовпартшкола и Коммунистический университет в Туле, могущественный местный Промкомбинат и др. Когда отчаявшийся руководитель местного архивного ведомства обратился с соответствующей жалобой в местную прокуратуру, его отправили... в Губздравотдел для обследования "психического здоровья".

Делегат из Вологды рассказал, как Госторг, несмотря на запрещение со стороны Центрархива, поставил перед местным архивным бюро конкретное задание — сдать по крайней мере 500 тонн макулатуры, что вызвало в учреждениях настоящую "горячку". И здесь прокуратура демонстративно бездействовала. Даже в самих архивных органах на местах, отмечали делегаты из Твери, Рязани, Владимира, появилась масса "новых людей без подготовки, людей, которые пришли с идеологией как можно больше передать Госторгу". Один из делегатов назвал руководство архивным делом "отставной козы барабанщиками", поскольку оно не может "встать на стражу архивного достояния нашей Республики". Его слова были встречены аплодисментами.

И уже совершенной крамолой звучало сравнение развернувшейся "макулатурной" кампании с почти совпавшей по времени кампанией по хлебозаготовкам. "Нам поступило указание первоначально сдать 170 тонн макулатуры, — рассказал один из делегатов. — Затем было постановление Сибкрая или не знаю кого о том, чтобы увеличить сдачу до 260 тонн. Когда начали проводить эту работу, то выяснилось, что учреждения должны еще прибавить, что 260 тонн мало, надо 500 тонн. Вышло как бы такое же положение, как с хлебозаготовками. Стараются как можно больше взять макулатуры, все равно откуда бы ни взять,

190

насколько бумаги будут ценными - все равно, только бы побольше собрать".



Это уже носило характер политического обобщения. Особенно если иметь в виду, что кампанией по резкому увеличению хлебозаготовок в Сибири в. этот период руководил лично товарищ Сталин. Именно он, совершив в начале 1928 г. инспекторскую поездку по краю, дал указание покончить здесь с "мягкотелостью" и "примиренчеством" и начать наступление на "хлебном фронте".

Руководители съезда, очевидно, почувствовали опасное изменение хода его работы и немедленно объявили о сокращении выступлений в прениях до пяти минут. От Ленинграда выступил некий явно заранее подготовленный делегат, который призвал коллег учесть, что "если мы не давали бы достаточного количества макулатуры, то бумажные фабрики остановились бы". Он даже указал архивному ведомству на недооценку "этого политически важного вопроса". Выступивший за ним делегат начал восхвалять РКИ и ее актив за помощь в проведении отборки макулатуры — "этой большой политической кампании".

Но ответственный работник Центрархива В.А. Домбровский, взявший слово одним из последних, дезавуировал почти все установки доклада Адоратского. Он раскрыл перед делегатами подлинную правду о подготовке и принятии правительственными органами решения о проведении "макулатурной" кампании. Проявив немалое мужество, он сказал: "Этот вопрос рассматривался в ноябре 1928 г. в СТО без участия представителей архивных органов. Я считаю величайшей ошибкой, что при рассмотрении этого вопроса в СТО не были приглашены представители архивного ведомства".

Далее он сделал сенсационное заявление о том, что спасать архивы от уничтожения представителю Центрархива пришлось даже в недрах самого Наркомата РКИ, "оперативные работники которого отнеслись к выделению в макулатуру документов второй очереди крайне поверхностно". Более того, он привел такие факты, как случай с "Тверской РКИ, которая отка-

191

залась напечатать в газете разъяснение собственного наркомата о порядке выделения материалов в макулатуру, и заведующему архивным органом пришлось печатать его в газете за свой счет". Домбровский отметил, что буквально через неделю после первого межведомственного совещания по "макулатуре", которое состоялось 3 декабря 1928 г. в НК РКИ с участием представителя Центрархива, были изданы два циркуляра ЦАУ с конкретными указаниями для местных архивных органов РСФСР и центральных учреждений Москвы (от 11 и 12 декабря), но пришли они на места вместе с постановлением НК РКИ от 20 декабря для всего Союза, а то и позже и не успели сыграть той положительной роли, на которую были рассчитаны.



Поскольку Домбровский, по его словам, выступал от имени "товарищей, которые работали непосредственно по проведению макулатурной кампании в Управлении Центрархивом", в президиуме съезда почувствовали, что в зале назревает взрыв страстей. Максаков поспешил заявить, что "берет на себя полную ответственность за то, что сделано коллегией Центрархива в период проведения кампании по выделению макулатуры", и что "Коллегия Центрархива в моем лице была осведомлена о всех шагах правительства с самого их начала". Он сказал: "Единственное препятствие, с которым нам, Центрархиву, пришлось встретиться, было не в правительственных кругах, но среди ведомственных архивистов". И категорически отверг "злостные домыслы, заявления, речи и словеса, которые раздаются отчасти здесь и отчасти по ту сторону рубежа, что у нас происходит опустошение архивов". "Мы должны констатировать в резолюции, — указал он делегатам, — что мы сохранили целиком все ценные документы".

Еще более резко выступил Адоратский. В заключительном слове он бездоказательно утверждал, что от "макулатурной кампании наши архивы нисколько не пострадали и та клевета, та ложь, которую распространяет о нас эмигрантская печать, что мы строим свою бумажную промышленность на уничтожении исторических архивов, — эта ложь должна встретить с нашей

192

стороны самый решительный протест, потому что это действительно сплошное лганье".



Это первые уроки воспитания архивистов в духе "новой морали": "правду" и "ложь" определяет руководство, а они должны усвоить, что их судьбы теперь решаются не на профессиональных съездах и любые жалобы на произвол властей смыкаются с "белоэмигрантской ложью", а потому приобретают "политически враждебный характер".

Шла весна 1929 г.

Конкретные практические выводы последуют вскоре. Уже осенью 1929 г. будут сделаны первые шаги по массовой "выбраковке" теперь — живых людей, ненужных властям на данном этапе социалистического строительства. А к их числу как раз и отнесут тех профессионалов, которые не умеют подчиняться указаниям партии.

Характерны два форума (городской и областной) московских архивистов, которые состоялись в октябре — ноябре 1929 г. 66

Вопросы "макулатурной" кампании еще как бы по инерции рассматривались на созванной 3—4 октября 1929 г. в Москве 2-й конференции архивных работников центральных и областных учреждений Москвы. Правда и здесь Максаков, выступавший с докладом о результатах работы 2-го съезда архивных работников РСФСР и с информационным сообщением о работе над образованием общесоюзного ЦАУ, ни словом не обмолвился о "макулатурной" проблематике. Сейчас трудно сказать, чем это было вызвано: то ли договоренностью в "архивных верхах", то ли демонстративным нежеланием придавать этой теме чрезмерное значение. А, может быть, это было проявление личной осторожности Максакова.

С докладом о ходе "макулатурной" кампании выступил Домбровский. Явно выдавая желаемое за действительное, он заявил, что Центрархив вводит ордерную систему, в соответствии с которой Госторг должен принимать макулатуру только по разрешительным ордерам Центрархива. Это намерение было осу-

193

ществлено только через три года и приостановлено практически сразу, через несколько месяцев после введения в действие соответствующего постановления.



Так в очередной раз архивистам показали, кто является истинным хозяином архивных материалов в стране. Именно так можно было расценить и выступление на конференции официального представителя НК РКИ Вебера.

Вопреки призывам Домбровского "учесть, что основной задачей макулатурной кампании является не только снабжение сырьем бумажной промышленности, но и выявление ценных документов", РКИ устами Вебера дала указание усилить темпы и масштабы "заготовительной" работы. Он практически дезавуировал утверждение Домбровского о том, что "основная часть макулатуры уже отсеяна". Вебер сказал, что работа будет продолжаться столько, сколько будет признано необходимым, причем решать этот вопрос будут не архивисты.

Чтобы обосновать это, представитель НК РКИ привел только одну цифру: он сказал, что "из 81 000 тонны бумажного сырья, собранного по Союзу за истекший год, 25 000 тонн дали архивы". Поскольку совершенно неясно, много это или мало с точки зрения удовлетворения потребностей бумажников, архивисты должны были только принять к сведению саму постановку вопроса "компетентными органами": результаты их труда оцениваются не в единицах хранения или фондах, а в тоннах потенциального сырья.

В результате в специальной резолюции участники конференции признали необходимым ни на минуту не ослаблять темпа "макулатурной" кампании, призвав, правда, РКИ помочь ЦАУ заставить учреждения выполнить циркуляр ЦАУ о составлении "Перечней" документов, не подлежащих хранению к 1 октября 1929 г.

Потом эти просьбы будут повторяться ежегодно, и все с тем же минимальным эффектом. Осенью 1929 г. казалось, что исправить "отдельные ошибки" и "искривления" в ходе кампании возможно. Но это были тщетные надежды.

194


Уже на состоявшейся меньше чем через два месяца, 20 - 22 ноября 1929 г., 1-й конференции архивных работников Московской области, тот же Домбровский был вынужден выступить с сообщением совершенно другого порядка: о вредительстве в Академии наук. "Единодушно заклеймив позором предательство буржуазных спецов, нашедших приют для вредительства в стенах Академии", архивисты вряд ли сознавали, что отныне угроза нависла над каждым. Они занялись обсуждением сугубо профессиональных задач ("итоги районирования архивных учреждений", "контрольные цифры пятилетки", "областная картотека фондов", "о социалистическом соревновании архивных учреждений области" и т. д.). Много говорилось о необходимости усилить научно-исследовательскую работу (доклад профессора Полосина) и "ближе подойти к нуждам местного строительства" (доклад Я. Ждановича). О макулатуре уже не говорил никто. Сообщение о результатах совместной работы органов РКИ и ОГПУ в Академии наук, очевидно, оказало воздействие. Те голоса протеста, которые не удалось заглушить ни на 2-м съезде, ни на 2-й московской конференции в начале октября, теперь смолкли.

А между тем архивные документы однозначно свидетельствуют о стремлении центрального аппарата РКИ еще более ужесточить ответственность своих местных органов за несвоевременную сдачу макулатуры. Так, именно в период с июля 1929 г., как бы "реагируя" на жалобы ЦАУ, "группа ведомственной реорганизации" НК РКИ методично рассылала всем местным органам РКИ РСФСР и всем центральным республиканского значения учреждениям циркуляры об активизации работы по сдаче бумажной макулатуры:

«...Положение со сбором и сдачей архивной и иной бумажной макулатуры на нужды бумажной промышленности в общем представляется неудовлетворительным... Для сведения прилагается постановление Коллегии НК РКИ от 24 июля 1929 г. НК РКИ предлагает... привлекать к ответственности не выполняющих или нарушающих постановление» 67.

195


Не был забыт и Центрархив, включая его аппарат, архивы центрального подчинения и местные органы. Отдельным разделом в постановлении Коллегии НК РКИ ему предлагалось: 1) усилить работу по рассмотрению и утверждению отборочных списков там, где эта работа ведется недостаточно интенсивно; 2) усилить отбор в сдачу бумажной промышленности макулатуры из архивных фондов, хранящихся в хранилищах Центрархива в Москве и на местах; 3) принимать решительные меры к расследованию случаев уничтожения архивов без санкции архивных органов.

Последний пункт носил особенно иезуитский характер. Центрархив становился как бы "между молотом и наковальней": с одной стороны, он сам должен был способствовать скорейшему утверждению "отборочных списков", отвечая за любое "замедление" интенсивных темпов этой работы; с другой — именно он становился ответственным за уничтожение ценных документов даже в случае ошибок, которые неизбежны при такой спешке. Впрочем, в те годы это называлось "ударными темпами", а чуть позже "стахановскими методами труда".

К чему это приводило?

В течение 1930 - 1931 гг. работники ЦАУ РСФСР направляли в правоохранительные органы целый ряд документов, в которых решительно требовали возбуждения уголовных дел против лиц, допустивших незаконное уничтожение архивных материалов. Их содержание удручающе однотипно. Так, 11 ноября 1930 г. ЦАУ извещает: "По отборочному списку № У-74 от 11. 11. 29 г. архивный материал ликвидируемых учреждений Госторга РСФСР в количестве 40 ящиков был предназначен к переработке на бумажной фабрике... Архивные материалы были сложены в подвальном помещении дома Госторга по соседству с котельной. Это подвальное помещение не запиралось, в результате часть из 40 ящиков оказалась разбитой и из них похищена часть дел... Поскольку материалы представляют собой большую ценность, невольно возникает предположение, что пропажа является не только результатом халатности и небрежного

196

отношения со стороны Госторга, но и возможно, что пропажа произошла вследствие злонамеренных деяний в корыстных целях" 68.



Другой документ, от 28 декабря 1931 г., свидетельствует о том, что уничтожены "огромной ценности архивы горных заводов (следует перечисление)" 69.

Как правило, эти представления направлялись вследствие получения следующих ответов с мест на запросы архивных органов: "Сообщаю, что ввиду того, что весь архивный материал по 1927 г. включительно как макулатура в 1930 г. был сдан на утилизацию в местный Госторг, то просимых вами сведений об архивных материалах: 1) Империалистической войны 1914 — 1917 гг. и 2) Гражданской войны 1918 — 1922 гг. представить не представляется возможным" 70. Об уровне грамотности подписавших документ начальника склада № 62 Саранска и зав. делопроизводством местного военкомата можно судить по самому тексту.

Обширные дела с перепиской ЦАУ не хранят никаких сведений о результатах принятых архивистами санкций. Потому в будущем количество соответствующих документов сократится, а затем полностью исчезнет. Можно сделать вывод, что эти обращения оставались без последствий. В худшем случае вина, как и следовало ожидать, возлагалась на архивистов.

Единственным случаем привлечения "макулатурщика" к уголовной ответственности, случаем, ставшим объектом общественного внимания, явился "показательный суд над старшим архивариусом Архива народного хозяйства М.Г. Поповой". Его организовал сам Центрархив, проведя судебный процесс в своих собственных стенах в качестве "урока для широких масс рабочих и служащих архивов". Речь шла о том, что Попова, будучи "членов ВЛКСМ, активисткой и ударницей", систематически похищала кальки технических чертежей (главным образом парово-допроводных котлов), отстирывала их, затем употребляла получившееся полотно на разнообразные "личные нужды" 71.

Правда, было и еще одно "исключение из правил". В апреле 1935 г. "Известия" 72 сообщили о привлечении к «строгой от-

197


ветственности» лиц, виновных в продаже в Томске под видом макулатуры контрреволюционных листовок и ценных политических документов. Перепечатав это сообщение, журнал «Архивное дело» призвал руководителей архивных органов усилить «революционную бдительность» и перекрыть возможности «для классового врага использовать хранимые материалы против Советской власти, против партии».

Как видно, сбывались худшие опасения архивистов: именно им приходилось отвечать за целенаправленное разрушение архивов органами власти. Что же на самом деле произошло в Томске? Как оказалось, Томский горсовет несколько раз «в спешном порядке» вынуждал местное отделение краевого архива «переселяться» из одного помещения в другое. В конечном счете огромная масса неразобранных материалов («вагонов 12 — 15») была свалена «грудами и штабелями» в необорудованном помещении. Стремясь побыстрее привести их в порядок, заведующий архивом решил привлечь к этой работе «сверхштатных сотрудников». Поскольку денег на оплату их не было, он заключил с предприятиями города договор на продажу им макулатуры, а те со своей стороны направляли к нему добровольцев для помощи в разборке бумаг. Естественно, что среди них не было ни одного человека, знакомого с архивным делом. Поэтому работа велась чисто механически: «вытаскивая из груды материалов то одно, то другое дело, работник вырывал из него «чистую и получистую» бумагу, а дело отбрасывал в сторону». Среди «получистых» листов и попались обрывки «воззваний Колчака», переписка канцелярии губернатора и т. П. К суду, собственно, архивисты были привлечены не за столь преступные методы выявления макулатуры.

Как оказалось, это было только поводом для проверки архивных кадров. Преступлением было сочтено то, что среди «сверхштатников» обнаружили «дочь сельского кулака, лишенную прав, бывшего колчаковца, горного инженера, осужденного за вредительство, а также дочь бывшего томского крупного домовладельца». Эти лишенные всех прав и состояния, гонимые

198


нуждой и голодом люди были первыми, кто откликнулся на призыв заработать кусок хлеба в архиве.

Прокуратура реагировала тогда, когда нужно было осудить архивистов, особенно если речь шла о "политических" статьях. Во всех других случаях правосудие бездействовало. Все же нужно отдать должное членам коллегии Центрархива. Видя, как бесцеремонно вторгаются в сферу их деятельности невежественные в архивном деле, но облеченные мандатом РКИ чиновники, они отчаянно пытались спасти свое положение. Понимая, что никакие циркуляры за подписью Максакова и других членов коллегии ЦАУ (Истнюка, Домбровского, Лиманова, Гиваргизова) на местах выполняться не могут, поскольку противоречат "генеральной линии" РКИ, руководство центрального архивного ведомства решило пойти в обход. Не вступая в прямой конфликт с всемогущим синклитом госбюрократов, оно решило апеллировать к массам архивистов и работников ведомственных органов делопроизводства, предоставив им достаточно четкие и вполне законные критерии составления типовых перечней архивных материалов в зависимости от сроков их хранения. Так завязалась официально не объявленная неравная война архивистов и бюрократов.

Архивисты стремились сохранить контроль за ускользающим национальным достоянием, да и угроза наказания за чужие ошибки уже реально маячила на горизонте. Началась своеобразная "гонка" циркуляров и инструкций, которая, как и следовало ожидать, окончилась поражением архивистов. Исключения допускались только для тех ведомств, которые сами создавали и контролировали командно-административную систему, — ЦК ВКП(б), "силовых" наркоматов и некоторых примыкающих к ним ведомств и учреждений.

Внешне ход событий развивался так.

Межведомственное совещание при НК РКИ РСФСР 24 и 28 января 1930 г. отметило, что постановление Коллегии РКИ от 20 декабря 1928 г. выполнено не полностью, а возможности "макулатурной" кампании не были исчерпаны в связи с ее пло-

199


хой организацией 73. В связи с эти СТО СССР 27 марта 1931 г. принял постановление о возобновлении этой кампании 74. ЦАУ со своей стороны издало несколько указаний по конкретным вопросам, связанным с организацией и методами проведения камлании 75. В них запрещалось выделять для уничтожения документы до 1921 г. и предписывалось сдавать их в республиканские, краевые и областные архивы. Местным органам предлагалось в категорической форме "не допускать никаких сроков или объемов, назначаемых органами утильгосторга".

На совещании заведующих архивными учреждениями РСФСР, которое состоялось 27-31 июля 1931 г., была принята резолюция, в которой сообщалось, что в результате "неточности" постановления НК РКИ от 27 декабря 1929 г. "имелась и имеется опасность выделения в макулатуру под видом отчетности второстепенного значения материалов, имеющих ценность в научно-историческом или практическом отношениях".

НК РКИ обвиняет ЦАУ (в частности, его центральную поверочную комиссию) в затягивании сроков утверждения перечней отбираемых для уничтожения бумаг. В ответ в октябре 1931 г. коллегия ЦАУ выделяет специальную комиссию во главе с Б.И. Анфиловым для выработки инструкции по составлению перечней, что увеличивает ответственность местных органов и отдельных ведомств за сохранность их документов. Тогда же Анфилов высказывает мысль о необходимости разработки типовых перечней, направленных не на выявление подлежащих уничтожению документов по категориям, а на их отбор на хранение по срокам в зависимости от ценности каждого из них и от содержания. (В условиях 30-х годов эта идея не могла быть реализована. Архивисты обратились к ней десятилетия спустя.) Тогда он начинает публикацию целого ряда серьезных работ, которые могли бы послужить делу не только сохранения значительных массивов архивных документов, но и увеличения роли архивного работника-профессионала в организации делопроизводства, в повышении его престижа как научного специалиста, эксперта в своей специфической области знаний 76. Однако в эти годы идеи

200


Б.И. Анфилова расходятся с генеральной линией партии, и вскоре он будет репрессирован.

Историки архивного дела до сих пор упускают из виду явную связь между резким ужесточением темпов и масштабов «макулатурной» кампании и опубликованием в это же время письма И.В. Сталина в редакцию журнала «Пролетарская революция». А ведь это было едва ли не самое первое выступление партийного вождя по вопросу об отношении к архивам и архивистам. Сталин был груб и безапелляционен, заявляя, что только «безнадежный бюрократ может полагаться на одни лишь бумажные документы». Историк, учил вождь, «должен был сделать основой своей статьи не отдельные документы и два-три личных письма, а проверку большевиков по их делам, по их истории, по их действиям». Это подлинный манифест торжествующего обскурантизма. Именно здесь наряду с характеристикой научных оппонентов как «историков-контрабандистов», клеветников, занимающихся «жульническим крючкотворством», прозвучал и уничижительный выпад в адрес «архивных крыс», не понимающих самых простых истин. Все это объявлялось «головотяпством, граничащим с преступлением, с изменой рабочему классу» 77.

Центрархив немедленно отреагировал, назвав письмо «важнейшей политической директивой всему теоретическому фронту и, в частности, историческому участку этого фронта» 78. Именно с этого времени прямое сопротивление архивных органов безудержному разгулу «макулатурщиков» было окончательно сломлено.

Уже в 1932 г., в ответ на очередное постановление СТО СССР о «макулатурной» кампании на 1933 г., ЦАУ издает распоряжение, в котором, в частности, возлагает на членов поверочной комиссии персональную вину за «длительную задержку утверждения перечней со сроками хранения дел и документов, что дезорганизует работу учреждений, организаций и предприятий» 79. В то же время в его аппарате создается особый «штаб по выделению макулатуры», который призван обеспечить «ударные» темпы работ. В эти годы начинается подлинная вакханалия в

201

деле выделения макулатуры, погоня за обеспечением «большевистских темпов» в ликвидации бумажного хлама. Отдельные ведомства и учреждения начинают сдавать «макулатуру», вообще минуя архивные органы, которые, по их мнению, слишком «волокитят» с разрешениями. В январе 1935 г. Центрархив, правда, идет на последний шаг, продиктованный отчаянием. Он издает распоряжение о введении практики выдачи специальных ордеров на сдачу макулатуры, но в конце этого же года ввиду явной бесполезности этой меры будет вынужден его отменить 80.



В 1934 1935 гг. Центрархив практически стремится лишь приспособиться к создавшейся по воле советских партийных органов ситуации, стремясь установить хоть какие-то рамки в деле разрушения системы комплектования и хранения архивов.

3 июня 1934 г. на правах отдела ЦАУ образована центральная экспертно-поверочная комиссия. Из практики исчезает термин «разборочная комиссия», поскольку созданные вместо нее «экспертные комиссии» занимались только составлением и представлением в высшие поверочные органы суммарных описей в соответствии с отборочными списками, разрабатываемыми по формальному признаку («ведомственными перечнями»). По существу, во главу угла теперь ставится не исследовательская работа архивиста, кропотливо работающего над каждым документом, а исполнение чисто технической функции архивариусами, сверяющими соответствие категории документа тому или иному пункту в ведомственном перечне документов, не подлежащих хранению.

Во второй половине 30-х годов перечни, построенные по структурному принципу (т.е. составляемые каждым учреждением), заменяются перечнями, построенными по производственному принципу (т.е. все нижестоящие учреждения составляют перечни в полном соответствии с перечнем головного учреждения данного ведомства). По мнению специально исследовавшего этот вопрос А.П. Пшеничного, эта мера представляла собой подлинную революцию в методическом обеспечении экспертизы ценности документов» 81. Очевидно, это мнение должно

202


иметь право на существование, но только в системе таких архивов, которые рассматриваются с точки зрения их соответствия заранее заданным «компетентными» органами критериям ценности. С точки зрения необходимости комплектования архивов как документального отражения всей полноты жизни общества и человека такая политика означает самоубийственную практику ликвидации архивов как самоценного культурно-исторического феномена. Ведь в результате этих «упрощений» технологии экспертизы происходит своеобразное «обезличивание» документа, низведение его к стандарту, что полностью соответствовало общей линии сталинского режима, направленной на низведение самого человека до уровня «винтика», на «обескультуривание» общества в целом.

Не случайно уже в 1936 г. на 2-й производственной конференции ленинградских архивов прозвучали слова, которые мог отныне с торжеством повторить любой чиновник от архивного дела: «Как правило, получая годовую контрольную цифру по выделению макулатуры, работники архива пугались этой цифры, считали ее чрезмерно высокой, трудно выполнимой. И тем не менее к концу года она оказывалась значительно перевыполненной» 82.

Разрушительное воздействие «макулатурных» кампаний усиливалось на местах тем, что с середины 20-х годов, а особенно с 1930 г. (после XVI съезда ВКП(б)) в стране производилось крупномасштабное изменение границ губерний, уездов, волостей и сельсоветов в соответствии с новыми принципами административно-территориального деления («районирования»). Для низовых архивных учреждений это означало подлинную катастрофу, поскольку при ликвидации местных учреждений и создании новых административных центров «реорганизации» подвергались прежде всего архивные подразделения и хранилища. Архивисты были поставлены в безвыходное положение: с одной стороны, они должны были брать на учет документальные комплексы ликвидируемых учреждений и перераспределять их по другим хранилищам; с другой — именно архивные кадры под-

203


вергались сокращению в первую очередь. Работать было некому. Сопротивляться распылению фондов, их дроблению было физически невозможно. Поэтому хозяевами положения на местах автоматически становились некомпетентные лица, которые считали наиболее простым выходом из этого искусственно созданного тупика уничтожение залежей "макулатуры".

Установить ущерб, нанесенный этой очередной административной "штурмовщиной", невозможно. Некоторое представление о масштабах катастрофы можно получить, например, по отчетным данным Вышневолоцкого горархива, которые приводит современный исследователь. Массовое уничтожение архивных материалов, начавшееся в 1926 г., в 1929 г. исчислялось пудами и тоннами. При переформировании архивного фонда городской управы было отправлено в качестве утиля на переработку 3 т материалов, а оставлено меньше половины. Это только начало, поскольку в конечном счете в составе облархива к 1950 г. сохранилось всего 14 ед. хр. (из первоначальных пудов и тонн). Отнесенный к категории "не имеющего ни практического, ни научного, ни исторического значения", фонд местного отделения частного банка Рябушинского, первоначально насчитывавший 700 дел и 150 книг, сохранился в облархиве в количестве 28 ед. хр. 83 Это достаточно типичные показатели.

Вряд ли менее впечатляющими были количественные показатели по центральным архивохранилищам. Более четкие размеры постигшей архивы катастрофы определены по Центральному архиву Красной Армии, где при плановом задании в 36 тыс. ед. хр. в 1935 г. в макулатуру было сдано почти 53 000 ед. хр., а в 1937 г. — еще 5 тонн сдано вне плана. По Центральному архиву внешней политики в 1936 г. при плане в 560 кг было сдано почти 4 тонны макулатуры 84.

В госархивах РСФСР, по неполным данным, уничтожено в качестве сырья для бумажной промышленности 14 069 т макулатуры, что составляет приблизительно 28 млн. дел. Это на 1 млн. дел больше, чем осталось к 1933 г. в составе ГАФ 85.

204

Как бы то ни было, факт остается фактом. Архивная "макулатура" при всех своих мобилизованных "резервах" не могла обеспечить всю бумажную промышленность дешевым сырьем в достаточном количестве. И архивисты, и "бумажники" это понимали с самого начала. Вполне понятно отчаяние одних и недоумение других.



Все становится на свои места, только если допустить, что истинной целью этого санкционированного властями массового уничтожения документов была цель политическая — показать, кто является истинным хозяином национального достояния в стране, изъять архивы из культурно-научной жизни, заставить архивистов подчиняться любым, даже самым абсурдным указаниям партийных органов.

"Макулатурные" кампании, по существу, закончились только во второй половине 30-х годов, когда был предрешен вопрос о передаче архивов в систему органов НКВД. Пик их проведения, пришедшийся на начало и середину 30-х, не случайно сопровождался разгромом архивных кадров.


1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   13


База данных защищена авторским правом ©ekonoom.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница