Т. хорхордина история и архивы




страница6/13
Дата05.05.2016
Размер4.33 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   13
Глава 3. Укрепление командно-административной системы

управления архивами (1929 - начало 1938 г.)

1929 год открывает в истории отечественного архивного строительства десятилетие "великого перелома". Множество отдельных кампаний по "чистке" архивохранилищ и архивных кадров, которые организовывались партийно-правительственными органами при активном использовании карательно-репрессивного аппарата (ОГПУ, а с июля 1934 г. Главным управлением госбезопасности НКВД), привели к полному огосударствлению архивов.

Вначале фактически, а с 1938 г. и юридически архивные органы были полностью интегрированы в тоталитарную структуру управления всеми сторонами жизни государства и общества, что отразилось в передаче архивов в ведение НКВД.

В течение десятилетия произошла своеобразная "милитаризация" архивов, проявившаяся в устранении остатков научной самостоятельности архивистов, насильственном разрыве их связей с краеведческими организациями и с творчески мыслящими историками и в конечном счете в установлении жесткой системы их подчинения партийно-государственной диктатуре.



От Центрархива России к ЦАУ СССР

25 октября 1928 г. в Большом зале Московской консерватории состоялось торжественное заседание, посвященное 60-ле-

144

тию со дня рождения и 35-летию научной деятельности М.Н. Покровского. "Кампания по чествованию Михаила Николаевича, а в его лице марксистской науки развернулась очень широко. Она захватила и советские центры и периферию... Как крупнейший историк и революционер он близок одинаково как кругу научных работников, так и широким рабочим и крестьянским массам", — писал подведомственный Покровскому журнал "Архивное дело" 1.



Коммунистическая академия, созданная Покровским, спешно выпустила довольно объемную книгу "На боевом посту марксизма" 2, в которой были опубликованы стенограммы поздравительных речей А.В. Луначарского (Наркомпрос), А.С. Бубнова (ЦК ВКП(б)), И. Толоконцева (ЦИК СССР), Н.А. Морозова (Общество старых большевиков), С.Ф. Ольденбурга (АН СССР) и многих других.

Но с этим юбилеем волею судеб совпал еще один. В декабре 1929 г. отмечался 50-летний юбилей И.В. Сталина. Это событие, справедливо отмечают историки, знаменовало начало эпохи культа личности 3. Однако в мощном и единодушном хоре приветствий в его адрес не прозвучал голос Покровского, хотя его и ждали. Зато неизмеримо большую активность проявили его заместитель по Центрархиву Адоратский, а также главный соперник в борьбе за власть в исторической науке — Ярославский.

Особую остроту возникшей ситуации придавало то, что сборник поздравительных статей по случаю юбилея Сталина вышел (первым изданием) одновременно с юбилейным сборником Покровского в том же, 1929 г.4.

Сталин был не только ревнив к чужой славе. Он с подозрением относился к самостоятельно мыслящим, образованным людям, а Покровский — при всем своем ортодоксальном марксистском мировоззрении относился именно к их числу.

Сталин не умел прощать не только врагов, но и друзей своих врагов. А Покровский именно в дни своего юбилея совершил непоправимую ошибку: он высоко отозвался о Давиде Бо-

145


рисовиче Рязанове. Несомненно, им руководили самые благородные чувства. Под их влиянием на торжественном собрании Центрархива РСФСР, состоявшемся в его честь накануне годовщины Октябрьской революции, 4 ноября 1928 г., он поправил своего личного "выдвиженца" Максакова, который в докладе "М.Н. Покровский в архивном строительстве" всю реорганизацию и централизацию архивного дела с первых дней революции и в течение всего последующего десятилетия приписал лично ему, его "необычайной дальновидности и политической чуткости". Покровский уточнил, что все-таки "идея централизации единого архивного фонда принадлежала Д.Б. Рязанову", а он "лишь поддержал Рязанова в его начинании" 5. Об этом же говорил Покровский в 1928 г. и во время поездок за рубеж в составе делегации советских ученых-историков.

По роковому для Покровского совпадению 60-летний юбилей Рязанова тоже наступил очень скоро, и руководимая Покровским Коллегия Центрархива направила Рязанову поздравление как "основоположнику и первому строителю архивного дела в СССР", создателю Института Маркса и Энгельса и вообще крупнейшему политическому борцу-коммунисту, писателю-марксоведу и т. п. 6

Покровский осмелился пренебречь тем известным всем видным партийцам фактом, что Рязанов публично высказывал презрение к теоретическому багажу Сталина (были известны слова: "Коба, не выставляй себя на посмешище. Все знают, что теория — не твоя стихия") 7, а также высмеивал его окружение. Покровский, так же как Рязанов, Бухарин и многие другие ветераны партии, знал истинную цену Сталину как теоретику, ученому и т. п. 8

Но и Сталин знал все о Покровском. Поэтому он, очевидно, принял к сведению его подозрительное поведение в дни совпавших по велению судьбы юбилеев. Поэтому вряд ли простым совпадением можно объяснить тот факт, что в стенах созданного Покровским Института красной профессуры именно в апреле 1929 г. вдруг разгорелась дискуссия по существу его ис-

146

торических концепций. Задолго до официального шельмования "антимарксистских, антиленинских, по сути дела ликвидаторских, антинаучных взглядов" Покровского и его "школы", начатого Сталиным, Кировым и Ждановым в августе 1934 г. (после смерти ученого), Покровский уже чувствовал, что почва уходит из-под ног.



Следует иметь в виду и такой немаловажный факт. В день похорон Покровского, которые состоятся 13 апреля 1932 г. на Красной площади, с прощальной речью от имени и по поручению ЦК ВКП (б) выступит уже уничтоженный политически, но еще живой Н.И. Бухарин. Он назовет Михаила Николаевича "верным сыном партии", а также своим товарищем и другом, в то время как сменивший его В.В. Адоратский даже на траурном митинге не преминет отметить, что "у Михаила Николаевича были расхождения с партией", и в очередной раз осудит "рязановщину в архивном деле" 9. С трибуны Мавзолея речи Бухарина и Адоратского внимательно слушали Сталин и его ближайшие соратники, в числе которых был и Ярославский, еще при жизни Покровского называвший его взгляды "ревизией марксизма" и "троцкистской прозой" 10, и Молотов, и Ворошилов.

В нашу задачу не входит полная оценка жизненного пути и научного наследия Покровского, тем более что по этому поводу вплоть до настоящего времени ведутся ожесточенные споры как у нас в стране, так и за рубежом 11. Просто судьба Покровского на данном витке истории настолько тесно переплелась с судьбой отечественных архивов, что их невозможно оторвать друг от друга. И поэтому вряд ли падение его влияния в высших сферах партийно-правительственного руководства могло пройти бесследно для Центрархива, да и для всей системы отечественных архивов в целом.

Во всяком случае, именно с 1929 г. связаны кульминация первой широкомасштабной, организованной помимо и вопреки рекомендациям Центрархива кампании по целенаправленному разгрому архивов в центре и особенно на местах, которая осталась в истории под эвфемистичным названием "макула-

147


турная", а также начало первой массовой "чистки" архивных кадров.

Вот почему 1929 год для архивистов тоже стал "годом великого перелома". Естественно, что весной 1929 г. они даже не подозревали о том, что ждет их в ближайшем будущем. Наоборот, большинство из них приехали в Москву, на свой 2-й съезд, весной 1929 г., переполненные желанием заручиться помощью руководства в решении наболевших проблем, поделиться опытом работы и наметить планы на будущее.

Многих волновал один из главных вопросов — что означает для архивистов принятое буквально накануне открытия съезда (10 апреля 1929 г.) 12 постановление о создании Центрального архивного управления СССР. Ответ, как надеялись делегаты, даст Покровский.

От его заместителей - в первую очередь Максакова — ждали указаний по организации конкретных работ в условиях "макулатурной" кампании и почти повсеместного противоборства с органами власти, а также разъяснения смысла "Положения об архивном управлении РСФСР", принятого в январе 1929 г. 13

2-й съезд архивных работников РСФСР, состоявшийся 25 мая - 1 июня 1929 г. 14, в традиционной историографии отечественного архивного дела было принято называть "крупным событием... в истории советского архивного строительства" 15.

Сегодня мы с полным основанием можем называть его "съездом обреченных". Это был последний форум, на котором выступил Покровский.

Здесь в последний раз прозвучат голоса тех, кто вскоре будет репрессирован в ходе процессов, которые начнутся в 1930 г. и окончатся в 1938 — 1939 гг. На съезде присутствовали академики С.Ф. Платонов, М.К. Любавский, Е.В. Тарле, которые будут арестованы меньше чем через полгода, а также те, кто разделит их судьбу немного раньше или чуть позже, А.М. Рахлин, А.И. Андреев, Д.Г. Истнюк, А.К. Дрезен и многие другие, известные и безвестные историки, архивисты, краеведы. Только из-

148


за болезни, о чем специально извещены делегаты, не смог присутствовать на съезде Д.Б. Рязанов, которого арестуют спустя год с небольшим и уничтожат в конце 30-х.

Здесь в последний раз архивисты попробуют свободно дискутировать по самым животрепещущим проблемам, не придерживаясь жестко регламентированной повестки дня и "спущенных" сверху указаний.

И наконец, это вообще будет последний столь представительный форум архивистов.

В дальнейшем, на протяжении всего рокового десятилетия, ни одного съезда уже не проводилось. Как дипломатично писали историки еще недавно, это произошло "по причинам, не зависящим от ЦАУ" 16. Без всякого объяснения причин было внезапно отменено Всесоюзное совещание архивистов, первоначально намеченное на декабрь 1932 г., хотя в Москву к этой дате начали съезжаться делегаты со всей страны. Только в 1936 г. по примеру других наркоматов ЦАУ провело чисто "парадную" всесоюзную конференцию ударников-архивистов 17 и еще в августе 1937 г. — так называемое Всесоюзное совещание архивных работников, на котором присутствовали только два представителя от союзных республик (Белоруссии и Грузии) 18. Эти совещания не оказали ни малейшего влияния на развитие архивного строительства и созывались скорее для формального выполнения пунктов в отчетных планах ЦАУ.

Правда, нужно сказать, что и в 1929 г. ни одна надежда делегатов 2-го съезда не осуществилась.

Пожалуй, впервые на съезде столь явно проявилось стремление президиума, то есть руководства Центрархива, не учитывать в своих докладах и выступлениях запросов делегатов. Делегаты впервые обнаружили, что это почти демонстративное невнимание к их вопросам происходит не от нежелания прислушаться, а от бессилия помочь.

Выявилось это с первого дня работы съезда во время вступительной речи Покровского, традиционно открывшего съезд.

149


Чтобы оценить глубину недоумения архивистов, следует представить себе зал, оклеенный лозунгами и транспарантами с цитатами из трудов "главного историка и архивиста страны". Делегаты надеялись услышать от него призыв к началу серьезного, делового разговора в связи с проектом первого пятилетнего плана работ архивных учреждений, который впервые выдвигался ЦАУ и по образцу которого должны были составляться соответствующие планы на местах.

Однако, к их всеобщему недоумению, съезд начался и проходил совсем по другому сценарию. Основные докладчики (Максаков, Адоратский) говорили совсем не о том. Другие докладчики (представители Института Ленина, Института Маркса и Энгельса, Общества историков-марксистов, Института советского строительства, Истпрофа ВЦСПС, Музея Революции СССР и других учреждений) выступали с чисто информационными сообщениями, полностью игнорируя потребность в диалоге и взаимных дискуссиях. Создавалось впечатление, что исход съезда уже предрешен в более высоких инстанциях.

Сравнительно более продуктивной была работа в организационной и архивно-технической секциях, где обсуждались проекты "типовых положений о местных архивных бюро", "типовых зданий для архивохранилищ", формы описания архивных материалов и путеводителей, вопрос об архивной химико-технологической лаборатории и другие достаточно узкие вопросы.

В "секции по опубликованию архивных материалов" были выслушаны доклады Н.А. Рубинштейна о проблематике публикации документов по истории внешней политики и A.M. Панкратовой, доложившей об архивах "с точки зрения изучения истории пролетариата". Но их выводы в дальнейшем окажутся не связанными с практической работой архивистов, поскольку в ближайшие годы вся научно-публикационная и исследовательская деятельность будет, по существу, свернута. Тем более что эти выступления, по словам самой же Панкратовой, носили "агитационно-пропагандистский" характер.

150

Работа съезда с каждым днем приобретала все более странный характер.



Прежде всего был неузнаваем Покровский. Начав свое вступительное слово с невнятных объяснений по поводу того, почему съезд, запланированный на юбилейный — 1928 г. — год десятилетней годовщины со дня принятия Декрета о реорганизации и централизации архивного дела, — не состоялся, он обошел молчанием мучивший всех вопрос: почему этот "круглый" юбилей вопреки уже устоявшейся традиции был полностью проигнорирован центральной печатью? Зато он много говорил, что в области архивного строительства "мы полностью догнали и перегнали передовые капиталистические страны", во всяком случае "в некоторых отношениях". Доказывал это почему-то ссылками на личные мнения иностранных гостей, имена которых были абсолютно неизвестны делегатам съезда (даже стенографистки писали "Ляндуа", "Рангуальд" и т. д. вместо "Ланглуа", а вместо фамилии молодого немецкого исследователя О. Мейснера вообще оставляли пропуск). Конечно, в устах Покровского гораздо более весомыми прозвучали бы ссылки на аналогичные оценки со стороны нынешних партийно-советских руководителей. Тем более что в это же самое время они заседали на V съезде Советов, в адрес которого участники архивного форума направили развернутое послание. Однако ответного приветствия не последовало. И это тоже было расценено как определенный симптом чего-то неестественного, поскольку ЦАУ все-таки было органом ВЦИК.

Еще большее недоумение вызвала та часть выступления Покровского, которая относилась к публикационной деятельности ЦАУ. Эту область он охарактеризовал как наиболее яркое доказательство преимуществ "нашей организации" архивного дела, поскольку она помогает "втянуть массы в лице рабочих от станков и передовых крестьян в область архивного строительства". В связи с такой постановкой вопроса на съезде вспыхнул острый инцидент.

151

Делегат С.А. Пионтковский (вскоре репрессированный) отметил, что в этом деле наблюдается "кустарщина", поскольку при всей обширности тематики выпускаемых изданий они страдают отсутствием научности. "Я думаю, — сказал он, — что нужно отказаться от хрестоматийного типа изданий, нужно отказаться от сокращенных изданий, от выборки документов из отдельных фондов и т. д.". Необходимо, сказал он, отдавать приоритет составлению и публикации для всеобщего сведения "содержательных описей документов", а то, язвительно заметил Пионтковский, "идешь в архив как бы грибы собирать и не знаешь, что ты найдешь".



Это прозвучало как прямой выпад против основных тезисов доклада Покровского. Естественно, стерпеть это Покровский не мог. В яростной реплике, направленной против Пионтковского, он явно потерял контроль над собой. Он заявил, что Центрархив не собирается издавать "барахло" вроде документов по древнерусской истории, поскольку "от политики это чрезвычайно далеко". Он вдруг начал опять, как в первые послереволюционные годы, отстаивать право на "черновые издания" хрестоматийного характера, которые должны всего-навсего "иллюстрировать партийные оценки тех или иных явлений в интересах преподавателей Комвузов, Совтпартшкол, наших вузов и даже преподавателей школ 2-й ступени".

В пылу спора он сказал делегатам то, чего ему явно не следовало говорить на таком широкомасштабном форуме, где впервые присутствовали делегаты почти из всех союзных республик: "Я не особенно сочувственно отношусь к идее создания Центрархива Союза, хотя положение о нем уже принято. Головка (т. е. руководство ЦАУ СССР. - Т. X), которая будет, примет меры, чтобы вреда от этого не было".

О каком вреде говорил Покровский? Он имел в виду, что после принятия предложения Наркоминдел о создании Центрархива Союза это общесоюзное ведомство (НКИД), как и другие, примется создавать собственные архивы и в течение "определенного срока, довольно долгого, 10-летнего, будет полным

152


хозяином этого архива". Однако, продолжал Покровский, создание таких "особых ведомственных архивов — это рискованная мера", поскольку полновластным хозяином документа от начала и до конца должно быть Государство (с большой буквы! — Т. Х.) "приказчиком", уполномоченным которого является Центрархив. "При чем тут ведомство, я, по правде сказать, не знаю".

Иначе говоря, делегатам была приоткрыта завеса над перипетиями борьбы за власть над архивами между еще недавно всемогущим Покровским, выступающим за централизацию архивов любой ценой, и набирающими вновь силу ведомственными тенденциями в архивном строительстве; причем, по признанию самого Покровского, он был вынужден уступить этой тенденции. Во всяком случае, в его изложении это прозвучало именно так.

И тут же он пожаловался на то, что его важную статью, "направленную в партийный орган", редакция, сославшись на бумажный кризис, сократила почти на две трети. Поскольку сегодня известно, что именно в это время, в апреле 1929 г., Н.И. Бухарин был практически отстранен от руководства "Правдой" и всеми редакционными делами там ведал назначенный ответственным секретарем помощник Сталина Л.З. Мехлис, нам понятна серьезность жалобы Покровского. Делегаты могли сделать из этого эпизода только один вывод: позиции Покровского в "верхах" пошатнулись.

С позиции сегодняшнего дня ясно, что был обречен на провал и основной лозунг, который выдвинул Покровский во вступительном слове. Он сформулировал его так: "Необходимо прежде всего связаться с массами, привлечь местную массу к архивному строительству". Иначе говоря, "охранительный" период якобы кончился и следует открыть архивные достояния самым широким слоям «"рабочих от станков" и крестьян, чтобы приобщить их к овладению тем колоссальной силы культурным оружием, каковым является архив». Эта установка абсолютно противоречила духу 30-х годов, когда был взят решительный

153

курс на отстранение от реального "овладения" архивами не только "рабочих и крестьян", но и исследователей — ученых и даже самих архивистов. Завершится этот процесс передачей архивов в систему НКВД.



Другой лозунг, который выдвинул Покровский, более соответствовал духу времени, хотя был повторением его прежних установок. Руководитель Центрархива сказал, что, "поскольку мы переходим в наступление на хозяйственном фронте в порядке социалистической реконструкции, постольку нас встречают разрозненными и слабыми, но все-таки контратаками". Поэтому "наша архивная работа должна быть классово гораздо более заострена, нежели она была классово заострена в предыдущий период".

Затем Покровский привел несколько цифр о конкретной работе архивов, несколько запутавшись в них, о чем не преминул сказать основной докладчик В.В. Максаков, и завершил свое выступление пожеланием того, чтобы "наши архивы пролетаризировались".

От самой главной и "больной" в те дни для архивистов темы ("макулатурной") он просто-напросто отмахнулся: "Я прохожу мимо скучных сюжетов макулатурного характера, сколько мы выдали бумаг и т. д., хотя вопрос о макулатуре, к сожалению, занимает у нас большое место. Но я касаться этого не буду, об этом подробнее скажет т. Максаков". Заметим сразу, что в докладе "Деятельность Центрархива РСФСР со времени 1-го архивного съезда" Максаков тоже ушел от обсуждения этого острейшего вопроса.

Своеобразным завещанием звучали слова Покровского при закрытии съезда. Отвечая на запоздалые поздравления по случаю 60-летия, он сказал: "Я получил много приветствий по поводу моего юбилея, но никакое приветствие не было для меня таким ценным, как приветствие архивных работников... Вам меньше всего достается цветов жизни и больше всего терний". И затем последовало много других хороших поэтических слов в адрес рядовых архивистов — самоотверженных героев и предста-

154

вителей очень нужной профессии. Он выразил надежду, что "меньше чем через четыре года состоится всесоюзный съезд архивных деятелей" и что он еще будет приветствовать "всесоюзное объединение наших архивников". Этим прогнозам и пожеланиям не суждено было сбыться. (В 1932 г. Покровский умрет, общесоюзных форумов больше не будет, а "героев очень нужной профессии" лично товарищ Сталин в 1931 г. назовет "архивными крысами" и подвергнет репрессиям невиданных даже для того времени масштабов).



Заместитель Покровского Максаков начал свой доклад с заявления о том, что утвержденное и опубликованное в феврале 1929 г. "Положение об архивном управлении РСФСР" является крупнейшим достижением Коллегии Центрархива за весь период, прошедший со времени 1-го съезда, состоявшегося в 1925 г., и до настоящего времени. "Теперь, - сказал он, - мы работаем на основе единого закона, который уравнивает в правах местные архивные органы с органами РКИ, ОГПУ, Инспекции труда".

Нужно заметить, что эта фраза осталась только в стенограмме. В опубликованном в печати тексте доклада 19 этой фразы не было. Более того, из доклада Максакова было выброшено вообще все, что касалось окончательного законодательного решения вопроса о взаимоотношениях "архивных наших органов на местах и местных советских учреждений". Но даже в том немногом, что осталось, Максаков произвел для печати существенную правку, смягчив ряд формулировок по сравнению с подлинным текстом. Например, вместо "чрезмерная пестрота картины по этому вопросу" он поставил "несколько пестрая картина" и т. д.

В данном случае речь шла не о правке стилистического характера. Проблема заключалась в существенной разнице между той оценкой "Положения", которая давалась Центрархивом, и оценками со стороны делегатов. В чем существо этих расхождений?

Делегат да Крыма сказал, например: "Закон, изданный Центрархивом здесь, в Москве, страдает нечеткостью. Он не да-

155

ет возможности раз и навсегда обосновать необходимость архивных органов". "Мне было странно видеть, — конкретизировал эту мысль другой делегат, представлявший архивистов Ленинградской области, - отход в Положении от прежних позиций. В свое время, 22 февраля 1926 года, был издан декрет об обязательной концентрации в архивных органах документов, относящихся к периоду гражданской войны и к периоду 1921 - 1927 годов. В новом Положении мы этого не видим. Наоборот, там установлен десятилетний срок хранения документов при соответствующих учреждениях... Я думаю, что здесь допущена ошибка со стороны Центрархива". И наконец, делегат из Азербайджана заявил, что разработанный в Москве "перечень наркоматов", которые имеют право самостоятельно уничтожать свои архивные материалы, уже приводит к катастрофическим последствиям. "На местах нам приходится вести настоящую борьбу с этими наркоматами, которые являются настоящими преступниками и двуногими архивными вредителями, что является совершенно недопустимым на 12-м году революции".



В этом хоре протестов и возмущения затерялись отдельные голоса тех, кто все-таки поддержал тезис Максакова. Так, делегат от Ленинградского горархбюро сказал: "Тот закон, который мы с вами получили в последнее время благодаря деятельному участию Центрархива, помогает нашей работе... Этот закон даст нам право проявить широкую инициативу и даст возможность поставить на должную высоту наш авторитет".

Следует заметить, правда, что и эта поддержка была, так сказать, "условной". Ведь делегаты критиковали "Положение", вооруженные реальными фактами настоящего, в то время как защитники говорили о его положительном воздействии в будущем.

Кто был прав в это споре?

С позиций сегодняшнего дня можно сказать, что правы были все. "Положение об архивном управлении РСФСР", утвержденное постановлением ВЦИК и СНК РСФСР в начале 1929 г. 20, подверглось завышенной оценке только в самый первый момент после принятия, получив громкое название «нового

156

архивного кодекса, т.е. закона, охватившего в рамках единого законодательного акта все то, что в области государственной организации архивного дела требовало законодательного регулирования» 21. Спустя почти полвека даже сам Максаков, работавший над созданием этого «Положения» в составе специальной комиссии Центрархива, признавал, что оно «не вносило принципиальных изменений в положение государственных учреждений РСФСР». В этом плане, как видно, критика со стороны архивистов тех лет была вполне оправданной. Но прав был Максаков в другом: это «Положение» обобщило и дополнило все изданные за 11 лет до этого архивные декреты и постановления. Основные статьи в нем касались прежде всего состава государственного архивного фонда (ст. 1-3), уточнения структуры органов архивного управления (ст. 1, 5–10), а также подробного перечисления всех задач этих органов, разделяемых по четырем основным отраслям деятельности: административной, архивно-организационной, архивно-технической и научной (ст. 14-37).



Анализ текста «Положения» показывает, что в нем изначально были заложены основания для самых различных (в том числе и противоположных) толкований на практике.

Так, можно считать бесспорным, что в целом «Положение» было направлено на закрепление принципов централизации архивного дела, понимаемой как подчинение всех архивных органов единому общероссийскому органу — Центральному архивному управлению РСФСР (так в соответствии с «Положением» отныне именовалось Управление Центрархивом). Вряд ли следует это относить, как делают некоторые современные исследователи, к мероприятиям чисто «бюрократического» свойства, причем вина за это возлагается исключительно на Максакова, поскольку в силу своей занятости на других руководящих должностях Покровский не считал заведование ЦАУ «главным направлением в своей деятельности» 22. Действительно, был создан единый орган управления государственным архивным фондом, состав которого, как писал в то время Б.И. Анфилов, «в соответствии с кодексом настолько всеобъемлющ, что было бы эконом-

157

ней и легче характеризовать его не перечислением тех разновидностей архивного материала, которые в него вошли, а указанием изъятий". Однако Анфилов (конечно, не случайно) не полностью указывает эти "изъятия" 23, отнеся к их числу только "единичные группы материалов, в том числе архивные отложения, так сказать узкобытового и личного значения, делопроизводство частновладельческих предприятий, религиозных общин пореволюционного периода и немногие другие". Тем более что и перечисленные "отложения", и немногие другие, к числу которых относились и архивы профорганизаций, в течение ближайших лет Центрархив возьмет под свой контроль.



Анфилов не называет тот постоянно растущий список могущественных ведомств и учреждений, которые просто не подчинятся букве и духу этого "Положения". К их числу прежде всего следовало бы отнести ВКП(б) и ОГПУ, которые еще в 1924 г. вынудили Центрархив РСФСР издать указание о том, что их материалы не допускаются к принятию в состав политических секций формировавшихся в то время архивов Октябрьской революции 24. В "Положении" не было упоминания об отмене этого указания, да и быть не могло. В то же время другие учреждения типа НКИД, ВСНХ, Наркомфина широко использовали включенную в "Положение" статью, в соответствии с которой определялись новые сроки хранения документов в госучреждениях: десять лет вместо пяти (ст. 52), - причем их практическую ценность и окончательные сроки хранения Центрархив должен был определять "совместно с ведомствами". Эта формулировка ("совместно с ведомствами", "по согласованию с НК РКИ" и т. п.), естественно, ограничивала полномочия ЦАУ на практике (ст. 59 - 71 и др.).

Более того, "по соглашению с Архивным Управлением" для дел, не утративших для учреждения текущего значения, допускалась отсрочка сдачи в пределах 25-летнего срока со времени окончания (ст. 56). Перечни дел с указанием сроков хранения и уничтожения разрешалось разрабатывать самим учреждениям, а архивные органы должны были только утверждать их

158

(ст. 59 — 60). Это — децентрализация в деле отбора документов для их уничтожения или хранения, что сказалось в полной мере в ходе "макулатурной" кампании.



Вместо единой Центральной поверочной комиссии при Главархиве создавались поверочные комиссии на местах с определенной самостоятельностью в деле экспертизы ценности документов, причем в состав этих комиссий опять же включались представители РКИ, партийных и советских органов, которые на местах обладали гораздо более широкими полномочиями, чем сотрудники архивных бюро. Так были заложены основы для возрождения с середины 30-х годов худшей разновидности ведомственного принципа — полного отчуждения от ГАФ значительного комплекса документов, отложившихся в пределах отдельных отраслей 25. Кстати, симптоматичным в этом плане представляется замена прежнего названия "единый государственный архивный фонд" на "государственный архивный фонд".

Аналогичная ситуация создавалась и по ряду других вопросов. Так, расширялись права и полномочия ЦАУ и других органов архивного управления по принятию на хранение "в подведомственных им архивохранилищах частных архивных коллекций и отдельных документов, за которыми будет признано историческое значение". Однако при этом не создавалась соответствующая правовая база, не выделялись дополнительные средства, помещения и т. д.

В статьях и разделах "Положения", посвященных ограничениям в работе с архивными документами в интересах потребителей, сохранялось понимание секретных материалов как любых материалов делопроизводства учреждений пореволюционного периода, "которые сдаются ими в Центрархив в качестве секретных, а равно тех материалов дореволюционного периода, разглашение которых по характеру их содержания является в государственных интересах недопустимым".

Впервые сформулированное подобным образом в "Правилах о выдаче архивных справок, выписей и копий учреждениями Центрархива" 1926 г., это положение являлось уступкой ведом-

159

ствам, поскольку каждое из них наделялось правами "самостийно" определять секретность своих материалов и тем самым произвольно перекрывать к ним доступ.



В "Положении" 1929 г. это еще более ужесточалось. Отменялась возможность выдачи архивных справок для научно-исследовательских целей в "виде исключения", как устанавливалось в 1926 г., и четко указывалось, что справки, выписки и копии представляются только по вопросам, касающимся личных и имущественных прав, и лишь для предъявления в государственные или общественные организации.

"Положение" 1929 г. упраздняло секционное деление ЕГАФ, установленное декретом ВЦИК от 30 января 1922 г. (ст. 16), но предоставляло право "перегруппировывать" архивные материалы, изымая из "места отложения" и сосредоточивая в своем непосредственном ведении, если за ними будет признано важное научное или политическое значение.

И такие оговорки можно сделать в связи почти с каждой установкой принципиального характера, кроме чисто директивных (так, разграничительной датой при формировании исторических архивных фондов и фондов АОР был признан не февраль — март 1917 г., а 1 января 1917 г.).

Нечеткий характер "Положения о ЦАУ РСФСР" вряд ли можно отнести за счет причин субъективного характера (как выразился один из делегатов съезда по этому поводу: "Мы знаем своих уважаемых юристов; когда приходят к ним — они говорят одно, когда нажмут — идут на уступочки"). В нем со всей очевидностью отразилась суть переходного периода середины 20-х — начала 30-х годов. Его разработка начиналась, когда ВЦИК играл важную государственную и политическую роль, когда он еще не превратился в почти декоративное ведомство. "Положение" 1929 г. закрепило ЦАУ в подчинении ВЦИК. Заведующий ЦАУ и даже его замы по-прежнему назначались и увольнялись только Президиумом ВЦИК. Более того, заведующему теперь предоставлялось право внесения вопросов не только в СНК, но также "в Президиум ВЦИК и во Всероссий-

160

ский Центральный Исполнительный Комитет" в целом (ст. 32). Однако дело как раз заключалось в том, что в 30-е годы ни СНК, ни ВЦИК уже не решали судеб страны. Всех явно и безоговорочно подминала партийная бюрократия во главе с победившим своих противников Сталиным.



"Положение" носило именно "переходный" характер, совмещая несовместимое: идею жесткой централизации и уступки ведомствам.

Точно таким же образом "переходный", а точнее — "переломный" характер" 1929 г. с самого начала определил весь ход и содержание 2-го съезда архивных работников РСФСР. По отношению к нему более справедливо было бы говорить о том, почему делегатам не дали возможности высказаться по тем или иным принципиальным вопросам, чем о том, о чем они говорили. Самым наглядным примером являются в этом смысле вопросы, связанные с обсуждением Положения ВЦИК и СНК СССР о ЦАУ СССР.

Как уже указывалось, оно было принято и опубликовано 10 апреля 1929 г. Поскольку на съезд впервые в истории съехались 17 представителей архивных управлений и научных учреждений из всех союзных республик и почти всем им была предоставлена возможность выступить с отчетными докладами, было бы естественным предположить, что сложной проблематике, относящейся к учреждению ЦАУ СССР, будет уделено самое серьезное внимание.

Однако "разъяснение" Покровского 26 автоматически закрыло эту тему. Сложнейшие сюжеты, связанные с необходимостью формирования неизвестных до сего времени "архивных фондов общесоюзного значения" и разделения сфер компетенции между союзными и республиканскими органами архивного управления, будут практически выключены из сферы обсуждения. Но вряд ли мимо внимания делегатов прошел тот факт, что и здесь, как в случае с "Положением о ЦАУ РСФСР", Центрархиву Союза предписывалось исполнять "общее руководство по постановке в центральных учреждениях архивной части совме-

161

стно с НК РКИ". Впрочем, поскольку ЦАУ РСФСР практически полностью являлось и ЦАУ СССР, то проблема распределения между ними обязанностей имела на протяжении 30-х годов чисто умозрительный характер. Постепенно ЦАУ СССР поглотило республиканское управление, и после принятия нового "Положения о ГАФ СССР" в 1941 г. вопрос о судьбе ЦАУ РСФСР как самостоятельного учреждения больше не поднимался в течение всех последующих десятилетий.



Однако митинговый дух 20-х годов был еще жив. Поэтому полностью избежать на съезде конфликтных ситуаций и острых политических выпадов, иногда носящих откровенно вызывающий характер, президиуму не удалось. В основном это относилось к вопросу о ходе и результатах "макулатурной" кампании, в связи с чем он будет нами рассмотрен особо, в отдельном разделе.

Пытаясь сбить "накал страстей" и повести съезд в нужном направлении, президиум делал все, чтобы настроить делегатов на обсуждение других, не вызывающих столь опасные дискуссии вопросов. Особенно старался в этом смысле Максаков.

Натолкнувшись на резкое неприятие делегатами его однозначной положительной оценки законотворческой деятельности Центрархива, он в дальнейшем на протяжении двух с лишним часов рассказывал самым подробным образом о структуре центральных архивохранилищ и их составе. В отличие от Покровского он сказал, что "создание архивного центра СССР... будет, несомненно, иметь положительное значение". Во всех других разделах он ограничивался приведением цифр, подтверждающих установку Покровского на то, что в архивном строительстве дела обстоят не просто хорошо, а блестяще.

В этом же духе был выдержан и другой его доклад — "О пятилетнем плане архивного строительства". Здесь руководство и не скрывало, что его главной задачей было заявить о своем участии в массовой кампании по составлению пятилетних народнохозяйственных планов, к выполнению которых уже приступили все предприятия, учреждения и ведомства. Первый го-

162

сударственный пятилетний план развития народного хозяйства именно в дни, когда работал съезд архивистов, утверждался на V съезде Советов и на XVI партийной конференции. Однако у рядовых руководящих работников архивных учреждений, которые относились к сфере научных учреждений ("научно-политических", как подчеркивали Покровский и Максаков), не было ни малейшего представления о том, какие принципы должны быть положены в основу планов. Ведь наука, утверждали некоторые делегаты, связана с творчеством, а его планировать весьма сложно (вскоре с этими наивными представлениями, отнесенными к "буржуазным пережиткам", будет покончено). Из объяснений Максакова, содержавших в основном пожелания и нереальные прогнозы, выполнение которых не зависело от воли и возможностей архивистов ("усилить научно-исследовательскую работу с тем, чтобы она заняла одно из первых мест", "добиваться перед высшими государственными органами включения архивов в общий план финансирования научно-культурных учреждений"), архивисты не могли сделать никаких практических выводов для себя.



Более того, один из делегатов сравнил доклад Максакова с "бабушкиной сказкой" и довольно остроумно высмеял его. Тогда докладчик решил объясниться с оппонентами "плановой" кампании откровенно. Он подчеркнул в заключительном слове, что установка "дать план к 1 июля, и ни днем позже", не подлежит обсуждению просто потому, что "мы и так опоздали по сравнению с другими ведомствами". Главное, сказал он, выдвинуть план как можно быстрее, "а на местах мы сумеем эту пятилетку выполнить в измененном и уточненном виде". Одним словом, делегатам прямым текстом внушалось, что главное — проголосовать "за", а существо вопроса — дело второстепенное.

В принципе делегаты уже поняли это, но дух вольнодумства, постепенно угасая, все еще витал в зале заседаний съезда. Это проявилось и в ходе обсуждения двух тем, дискуссии по которым, в порядке исключения, не только допускались, но и поощрялись и даже навязывались руководством Центрархива.

163

Речь шла об обсуждении вопросов о включении архивов профсоюзных организаций и архивных коллекций, собранных ведомствами Главнауки (главным образом краеведческими и музейными) в состав ГАФ СССР. В принципе этот вопрос уже был решен путем подготовленных взаимных соглашений и договоров, которые или были уже подписаны (как это было с краеведами), или (в случае с профархивами) намечались к подписанию в 1930—1931 гг. Однако представителей Центрального бюро краеведения СМ. Чернова и Ваненгейма с ожесточением заставляли вновь и вновь "отмежевываться" от краеведов старшего поколения, а также от сегодняшней "гнили", которая избегает выполнения общественных нагрузок вроде "участия в предвыборных кампаниях" или "оказания помощи Осовиахиму". Напрасно краеведы клялись, что у них "одна классовая линия с архивистами" и что между ЦБК, Главнаукой и Центрархивом "установлена полная договоренность", в связи с чем надо забыть наконец о трениях и недоразумениях, отнеся их к категории "исторических пережитков". Руководители Центрархива вновь клеймили их и за давно исчезнувшие губернские ученые архивные комиссии, и за теорию "новой архивной политики" (НАП), которая была разгромлена за два года до начала съезда. Впрочем, когда сразу же после окончания работы съезда развернулась кампания репрессий против краеведов органами ОГПУ, стала ясна такая "упредительная" ожесточенность "головки" архивистов.



Аналогичная ситуация сложилась и с уже сломленными представителями профсоюзов, которые пытались сохранить свою "автономию" во всем, включая и сохранение своих собственных архивов. Их главная "политическая вина" состояла в том, что "профсоюзники" на съезде пытались провести аналогию между положением создаваемого в это время Единого партийного архива и своим собственным "архивом Истпрофа". Испугавшись того, чтобы их не обвинили в святотатстве, руководители Центрархива пошли на беспрецедентный шаг.

В последний момент, перед закрытием съезда, уже после утверждения коллегией Центрархива проектов всех резолюций

164

и передачи их для ознакомления и голосования делегатам, был оглашен специальный дополнительный текст, за который в порядке исключения было предложено проголосовать "с голоса" и без обсуждения. Делегаты согласились, поскольку речь шла об исправлении нешуточного по тем временам промаха архивного руководства. В дополнении говорилось: "Приветствуя мероприятия ЦК партии, направленные на создание при Институте Ленина Единого партийного архива, съезд предлагает ЦАУ и его органам оказать всяческое содействие партийным организациям в деле приведения в должный порядок архива партии и комсомола".



Характерна реплика Покровского, прозвучавшая сразу после зачитывания этого текста: "Я думал, что предложение о едином партийном архиве будет принято общими аплодисментами, и удивился, что этого не последовало... Я считаю, что предложение о едином партийном архиве не встречает возражений". После такого послесловия делегаты проголосовали единогласно. Впрочем, все остальные резолюции, уже "утвержденные" руководством, были приняты точно так же. Эпоха демократических обсуждений кончилась бесповоротно.

Так делегатам был преподнесен урок "двойных моральных стандартов", столь характерных для 30-х годов и для всего последующего времени: можно и нужно бороться за централизацию архивного дела и за концентрацию всех архивных массивов под единым руководством верного "приказчика государства - Центрархива", если использовать выражение Покровского. Но только в тех рамках, которые предписывались партийным руководством. Партийные архивы, так же как и архивы ОГПУ, были неприкасаемыми уже с 1924 г. Постепенно к ним присоединялись (явочным порядком, без законодательной основы в соответствии с ведомственными инструкциями) все новые архивы.

Так была загублена хорошая, но невыполнимая на практике идея централизации архивного дела в общегосударственном масштабе, реализация которой, начатая в 1918 г. при Рязанове, была полностью переосмыслена при Покровском. Ни в том, ни

165


в другом варианте тоталитарное государство не нуждалось. Сталину и его группе требовался всего лишь комплекс разрозненных и тщательно охраняемых учреждений, обслуживающий прежде всего круг заинтересованных ведомств. Однако вначале нужно было проверить, что же находится в архивах, и подобрать им настоящего "хозяина".

По существу, все события, которые происходили в течение 30-х годов после окончания 2-го съезда архивных работников, были направлены на выполнение этой двуединой задачи, которую можно назвать "чисткой архивов" и "чисткой архивных кадров".

Внешне это выглядело как целый ряд мер организационного и административно-хозяйственного характера. Только сегодня, на основании объективного анализа можно вскрыть их подлинный масштаб и отдаленные последствия. Становится ясным, в частности, почему не была реализована грандиозная, но абсолютно чудовищная по своей бессмысленности идея Покровского: реорганизовать всю структуру ГАФ СССР по образцу и подобию той структуры, которую он волевым решением установил для подведомственного ему "коммунистического" Института истории. Исходя из ортодоксального понимания марксистско-ленинского деления всей истории человечества на четко определенные общественно-экономические формации, руководство ЦАУ в самом начале 30-х годов признало необходимым сгруппировать все документы ГАФ в трех архивах: феодально-крепостнической эпохи, капиталистической и эпохи пролетарской диктатуры. Внутри каждого архива документы должны были быть распределены по шести отделам: экономическому, политическому, военно-историческому, внешних сношений, культурно-бытовому и особому 27. Традиционная историография объясняла причины того, что этот проект остался нереализованным, "исключительной трудностью с архивно-технической стороны" 28. Действительно, требовалось произвести "разрушение исторически сложившихся комплексов материалов, дробление отдельных целостных собраний, ломку научно-справочного аппарата и документальных материалов" и даже решить нерешаемые задачи:

166


как, например, распределить фонды, относившиеся к одному владельцу, деятельность которого не вмещалась в границы "одной эпохи"?

Однако все это было ясно даже в момент принятия соответствующего решения на коллегии Центрархива; тем не менее решение было принято. Более того, в качестве первого шага Древнехранилище Центрального исторического архива в 1931 г. даже переименовали в Государственный архив феодально - крепостнической эпохи и начали свозить в него материалы из расформированного Архива народного хозяйства, культуры и быта в Москве, а также некоторые фонды разгромленных в эти и более ранние годы монастырей. Однако на этом дело и застопорилось. На наш взгляд, это было связано не в последнюю очередь с тем, что задуманная реорганизация была направлена прежде всего на обслуживание интересов историков и ученых-исследователей. В этом она была схожа с существовавшей в первые послереволюционные годы (при Рязанове) реорганизацией "секционной системы".

Однако, как уже отмечалось, в 30-е годы проблема использования архивов в научных целях неуклонно заменялась проблемой их охраны и учета. Допускался без ограничений только один вид их использования — в совершенно специфическом направлении, которое тогда же получило название "оперативно-чекистская работа".

Покровский и Максаков, отнюдь не отрицая необходимости и важности этих специфических задач "политического" характера, все-таки выступали за увеличение объема работы архивов как научно-исследовательских учреждений, относя к такой работе прежде всего издательско-публикационную деятельность.

На это были прежде всего направлены их усилия по созданию в Архиве Октябрьской революции таких отдельных секций, как военная (Архив Красной Армии), профсоюзных материалов (Архив профсоюзов), и некоторых других. Однако из ведения АОР эти материалы, как и многие другие, в течение 30-х годов были выделены в отдельные архивные хранилища и подчинены

167


специально созданным управленческим аппаратам, которые действовали теперь по согласованию с соответствующими правительственными наркоматами и другими ведомствами республиканского или общесоюзного уровня.

Гораздо более "счастливая" судьба постигла другой проект коренной перестройки архивного дела, который практически остался вне поля зрения традиционной историографии, хотя был реализован на практике и оказал на архивное строительство исключительно вредное влияние.

Речь идет о действительно "историческом" по своим разрушительным результатам специальном заседании коллегии ЦАУ, которое состоялось 7 января 1931 г. Его материалы отложились в фонде ГАРФ и хранятся там в отдельной папке под красноречивым заголовком "Материалы по реорганизации архивного дела в СССР" 29.

Это заседание было вызвано причинами экстраординарного характера.

Несмотря на то что формально, как уже указывалось, ЦАУ СССР было создано в апреле 1929 г., его юридические полномочия как полноправного союзно-республиканского органа были достаточно неопределенными. На местах возникла масса вопросов, вызванных тем, что 2 октября 1929 г. во все архивные учреждения страны было разослано официальное уведомление о начале работы этого нового ведомства. Пока было ясно одно: в состав ЦАУ СССР вошли те же лица, которые составляли и ЦАУ РСФСР (заведующий - М.Н. Покровский, заместитель - В.В. Максаков, членами коллегии стали представители НКИД, РВС СССР и ОГПУ). Единственное отличие от республиканского ЦАУ было присутствие в коллегии представителя ЦАУ УССР, а также Наркомфина. До самой кончины Покровского этот состав практически не менялся. Значило ли это, что союзный орган только дублировал функции республиканского (или наоборот)?

На этот недоуменный вопрос нужно было дать определенный ответ, в связи с чем с конца 1929 по январь 1932 г. ЦАУ

168

СССР практически приостановило свою деятельность. Разработкой ответа с 26 декабря 1930 г. по поручению ЦАУ РСФСР занимался введенный только в это время в состав коллегии абсолютно неизвестный ни до, ни после этого широким кругам архивистов партийный "выдвиженец" Ф.Д. Кретов 30. А.П. Пшеничный — единственный исследователь, обративший внимание на "тезисы" доклада, с которыми тот выступил на заседании 7 января 1931 г., выделил только одну сторону вопроса. Она относилась к чисто административному аспекту и была самой, на наш взгляд, несущественной. Точнее, никаких практических результатов она не дала и дать не могла, поскольку Кретов однозначно высказался за создание сверхмощного и надведомственного общесоюзного центра руководства архивным делом, против совмещения функций ЦАУ РСФСР и ЦАУ СССР. Он предложил юридически и практически уравнять права архивного ведомства РСФСР с ведомствами других республик, выступил за его полное подчинение сверхведомству — ЦАУ СССР. Он высказался также за ликвидацию межведомственного характера архивных управлений (через представительство их в соответствующих коллегиях). Только эта часть "тезисов" и была опубликована для сведения архивистов 31.



Несмотря на одобрение этих "тезисов" и на коллегии, и на совещании покорных воле центра заведующих ЦАУ союзных республик (февраль 1931 г.), несмотря даже на неоднократные ходатайства ЦАУ РСФСР, с которыми оно в течение двух последующих лет обращалось в ЦИК РСФСР и ЦИК СССР, определенное решение этого вопроса со стороны высших государственных органов так и не было принято. Юридически существовало два разных ЦАУ — республиканское и союзное, — причем ЦАУ СССР заведовало (опять же чисто формально) вплоть до конца своего существования только документами общесоюзного значения, хотя на деле руководило архивным строительством во всем СССР, а ЦАУ РСФСР оставалось таковым только на бумаге, исполняя, по существу и в основном, общесоюзные функции. Впрочем, эта двусмысленность была характерна для всего

169


правительственного аппарата России, который на деле не был чисто русским, республиканским органом руководства.

Вряд ли кто в союзных республиках успел даже заметить, что почти на два года ЦАУ СССР приостанавливало свою деятельность. Даже после возобновления работы в январе 1932 г. состав его руководства остался неизменным и повторял состав коллегии ЦАУ РСФСР. Таким образом, было весьма просто осуществлять так называемые "совместные заседания" союзной и республиканской коллегий ЦАУ: ведь присутствовали практически одни и те же лица.

Однако эта сторона "тезисов" Кретова была как раз наименее существенной. На архивное строительство в целом гораздо большее влияние оказали содержащиеся в них указания и рекомендации по коренной реорганизации всего архивного дела в СССР. Суть их вкратце сводилась к необходимости "военизировать" всю архивную систему в стране, чтобы обеспечить "максимальную уверенность в надлежащей охране материалов".

Напомним, что это сказано в первые дни 1931 г. и до полной реализации этой идеи остается еще несколько лет, но, как видно, она уже "носилась в воздухе" и процесс ее реализации начинался заблаговременно.

Трудно объяснить, чем продиктован абсолютно безапелляционный тон Кретова, который в присутствии общепризнанных руководителей и заслуженных ветеранов архивного дела (Покровского, Максакова), а также представителей РВС СССР и НКИД говорит от их имени, приписывая себе заслуги по "овладению партийцами третью состава аппарата Центрархива" начиная с 1921 г. Он вступает в резкую перепалку с Б.С. Стомоняковым (НКИД), который после ознакомления с тезисам резонно замечает: "Из текста надо выкинуть соображения о национальной политике, иначе получится неверное впечатление, что союзные республики требуют создания ЦАУ СССР. Фактически дело обстоит иначе". Кретов корректирует даже предложение самих Покровского и Максакова о необходимости образования Архивного совета как более представительного органа с совеща-

170


тельными функциями, чем коллегия. "Решающей инстанцией по всем принципиальным вопросам будет не Архивный совет, а Партия", - наставляет Кретов. И члены коллегии умолкают, единодушно одобрив резолюцию: "Тезисы Ф.Д. Кретова о новых задачах и реорганизации архивного дела в СССР принять".

Таким образом, коллегия Центрархива, по существу, согласилась с тем, что "необходимо в кратчайший срок покончить с устаревшими взглядами на содержание и характер самой архивной работы, совершенно перестроить архивные органы и коренным образом изменить отжившую систему руководства архивным делом". Руководство подписывало себе своеобразный, но достаточно определенный приговор.

Ближайшей задачей Кретов с одобрения Центрархива называет необходимость внедрить в сознание всех и вся, что "архивное дело является не самоцелью, а политическим орудием пролетарской диктатуры и средством социалистического строительства". Этот принцип Кретов сводит к двум главным задачам: 1) "усилить бдительность в деле охраны архивных материалов с тем, чтобы совершенно исключить возможность использования этих материалов во вред пролетарской диктатуре"; и 2) "организовать и поставить архивную работу таким образом, чтобы впредь ни одна политическая кампания Партии и Советской власти не проходила без архивного участия и соответствующего обслуживания со стороны архивных органов".

Кретов конкретизирует ту сферу "политических кампаний партии и правительства с участием архивных органов", о которой до сих пор открыто не говорилось. Он сообщает, что "за последние 2-3 года по архиву Департамента полиции нами в Москве составлено 55 000 карточек и около 23 000 справок разного биографического характера для органов ОГПУ и других советских учреждений. Кроме того, составлено 17000 карточек на лиц, прикосновенных к службе у Колчака, Деникина, Врангеля и др."

В заключение следует уникальный пассаж, представляющий собой образец политического доноса (может быть, эта вы-

171


зывающая "наступательность" и парализовала волю Покровского и других участников январского (1931 г.) заседания коллегии): "Нас ненавидят изгнанные из Центрархива бывшие архивные работники и историки, которые нашли себе место работы во всех более или менее крупных музеях, библиотеках и т. д. Москвы и Ленинграда. Есть такие элементы и в самом Центрархиве. Не все из прошлого Главархива и первых лет Центрархива нами вычищено".

И вот, наконец, тот самый призыв, во имя которого, похоже, и составлялись "Тезисы": "Нам надо в известной мере "военизировать" архивы, что устранит текучесть состава работников, а в связи с этим улучшит их качества и даст большую уверенность в надлежащей охране архивных материалов".

По существу, "Тезисы" Кретова представляют собой первый развернутый манифест перестройки всей архивной системы в тоталитарном духе. Так откровенно тоталитарные идеи среди архивистов еще никто не выражал. Вот почему есть все основания считать январь 1931 г. началом коренной ломки в судьбе архивов как системы учреждений и в личной судьбе почти каждого из архивистов.

На практике существо этих "тезисов" проявилось в двух генеральных кампаниях 30-х годов: "макулатурной" и "кадровой чистки", - тесно переплетенных между собой. Именно после них Центрархив превратился в административно-бюрократическое ведомство, интегрированное в систему далеких от культурно-исторических задач "учреждений и действующее в отрыве от реальной жизни и деятельности ГАФ.

Российские архивы тем временем как-то совершенно незаметно, без всякого законодательного оформления, по существу, полностью растворились в общесоюзном ГАФ, а ЦАУ РСФСР утратило свой специфический республиканский статус и национальный характер, утонув в сложной системе союзно-республиканских ведомств и учреждений.

Таким образом, несмотря на формально продолжавшуюся активную деятельность Центрархива в 30-е годы, реальная

172

власть уже ушла из его рук. Особенно это проявилось после смерти Покровского, когда даже принятые единогласно резолюции 2-го съезда и целая серия постановлений, циркуляров и директив ЦАУ были блокированы разного рода распоряжениями, которые издавались ЦК ВКП(б), ОГПУ, НК РКИ и т. д.



Неравная борьба архивистов с чиновниками отражена и в постановлении ЦИК и СНК СССР от 5 февраля 1936 г., в соответствии с которым предписывалось "выделить архивы в народных комиссариатах (центральных учреждениях) на правах отдела народного комиссариата" 32. В соответствии с этим постановлением ответственность за состояние архивного дела в наркоматах и центральных учреждениях РСФСР и других союзных республик была возложена на начальников административно-хозяйственных отделов или управляющих делами этих учреждений. Речь шла именно об "архивах", хотя, по существу, они сводились к архивной части делопроизводства. Это смешение терминов было не случайным. Оно вытекало из понимания функций архивиста как главным образом хранителя бумаг ведомственного происхождения. Круг источников комплектования ГАФ четко ограничивался в зависимости от положения учреждения-фондообразователя в ведомственно-учрежденческой иерархии. На смену принципу отбора на хранение документов по "индивидуальным" характеристикам, что требовало от архивиста высочайшего культурно-профессионального уровня, пришел принцип экспертизы ценности по заранее определенным в централизованном порядке схематическим перечням, которые корректировались самими ведомствами. Это упрощало техническую сторону архивного дела, но одновременно меняло статус и престиж архивиста, низводя его до положения низшего служащего ведомственной канцелярии. Трудно поэтому понять современного исследователя, который предлагал отмечать эту дату как "день рождения советских ведомственных архивов", поскольку постановление ЦИК и СНК СССР от 5 февраля 1936 г. якобы "подняло ведомственные архивы до уровня современного архивного дела" 33.

173


Произошло обратное: архивное дело этим постановлением было низведено до уровня заурядного делопроизводства ведомственной канцелярии. На наш взгляд, гораздо более прав другой автор, который именно к этим годам относит закрепление ведомственного, «центробежного» принципа в архивном деле, принципа, под которым он предлагает понимать «отчуждение от ГАФ значительного комплекса документов, отложившихся в рамках определенных отраслей» 34. Отметим, что к середине 30-х годов самостоятельные ведомственные фонды образовывали уже не только прежние могущественные ведомства, но и архитекторы (в 1935 г. образована специально для хранения ценных архивных материалов Центральная библиотека архитектурных проектов), и геологи (в 1937 г. образован Всесоюзный геологический фонд) и т.д. и т.п. Все эти новации утверждались постановлениями Президиума ЦИК СССР.

Следует отметить, что в июне 1935 г. на заседании ЦИК Союза впервые был рассмотрен доклад о состоянии архивного дела и было признано работу государственных архивов и ЦАУ считать неудовлетворительной. С тех пор эта формулировка станет кочевать из одного правительственного документа в другой. Это было вызвано прежде всего резким изменением критериев результативности их работы.

Дело в том, что с начала 30-х годов и до апреля 1935 г. в коллегии ЦАУ РСФСР и СССР велись бесконечные дискуссии по вопросу о том, что поставить во главу угла при планировании работ архивных учреждений. Максаков и его сторонники, придерживаясь установок Покровского, утверждали, что главным направлением должно стать стремление к максимальному использованию архивных документов в народнохозяйственных и научно-исследовательских целях 35.

На расширенном заседании коллегии ЦАУ РСФСР и СССР в 1932 г., посвященном принятию плана второй пятилетки, Максаков утверждал, что три четверти архивных документов уже доступны для использования. В декабре 1932 г. он сумел убедить членов коллегии, и план был сформирован в соответст-

174

вии с его предложениями. Архивисты начали спешно заполнять десятки тысяч тематических карточек по строительству дорог, использованию природных ресурсов, утилизации отходов производства, техническим проектам и т. п. Поскольку зачастую эта работа проводилась "вслепую", без участия специалистов, колоссальные затраты сил в большинстве случаев не оправдывались и вызывали насмешки потенциальных потребителей.



В 1933 г. победила точка зрения оппонентов Максакова во главе с новым управляющим (так теперь стал называться бывший пост заведующего ЦАУ), Яном Антоновичем Берзиным. Придя на этот пост в соответствии с постановлением Президиума ЦИК Союза ССР от 23 июня 1932 г. 36, он решительно изменил стиль и направление работы руководства, насаждая принцип единоначалия и личной ответственности каждого руководителя за все и за всех. Иначе говоря, это было воплощением на практике идей "военизации" архивов, провозглашенных "тезисами Кретова". 10 августа 1933 г. была ликвидирована коллегия ЦАУ. О создании Архивного совета запрещалось даже упоминать. В апреле 1934 г. с поста заместителя заведующего ЦАУ был снят Максаков 37; его назначили директором библиотеки общественных наук в Комакадемию (в автобиографиях Владимир Васильевич никогда не будет упоминать названия этой новой должности).

После своей докладной записки в ЦК ВКП (б) в 1934 г. о деятельности ЦАУ за 15 лет 38 Берзин получил согласие на очередную перетряску архивного дела.

Несмотря на шумиху в печати по поводу единичных и весьма сомнительных успехов архивистов в деле "социалистической реконструкции народного хозяйства", Берзин назвал их бессмысленными. (В 1938 г. очередной руководитель ЦАУ, Н.В. Мальцев, в докладной записке Наркомвнудел заклеймит ее как "вредительскую" 39, так что Максакову, можно сказать, еще повезло.)

Новый курс Берзина заключался в том, что, «если раньше значительная часть архивных работников была на положении

175

обслуживающего аппарата у научных работников… то теперь центральной фигурой архивного дела должен стать архивно-технический работник».



«Задачей номер один» объявлялась необходимость «архивно-технической разработки архивного материала», приведения его в порядок путем составления инвентарно-учетных документов разных видов, а также обеспечения надлежащей охраны архивов «силами рабоче-крестьянской милиции на основе соответствующих договоров между архивными учреждениями и органами НКВД».

«Задачей номер два» (в порядке перечисления, но не по важности) провозглашалась «очистка архивов от политически не выдержанных и не соответствующих этой работе лиц».

Берзин провозгласил также новый принцип структурной организации архивных учреждений. Отныне они должны перестроиться таким образом, чтобы вместо деления по исполняемым функциям (научной, справочной, технической) все работники жестко распределялись по группам фондов «при полной ответственности за определенный участок архивных материалов» 40.

Все эти положения почти дословно повторяют Постановление Президиума ЦИК Союза ССР от 27 июня 1935 г., что подтверждает торжество «линии Берзина» в архивном строительстве 41.

Пожалуй, единственное, о чем не упомянул Берзин, был специальный пункт Постановления, который гласил: «Впредь до полного упорядочения архивного дела считать необходимым пересмотреть план издательской работы ЦАУ в целях сокращения».

Так были перечеркнуты планы публикационной и археографической деятельности, о которых так много говорилось на 2-м съезде архивных работников в выступлениях М.Н. Покровского, В.В. Максакова, НЛ. Рубинштейна, А.М. Панкратовой и др.

Таким образом, вопреки второму пятилетнему плану «первоочередной задачей архивных учреждений» называлась «задача

176


упорядочения архивных фондов", а проблема их использования была отодвинута на второй план и поставлена в прямую зависимость от "конкретных заданий со стороны соответствующих учреждений и организаций". Так это излагалось в директиве ЦАУ от 29 ноября 1936 г. всем союзным, республиканским, краевым и областным архивным учреждениям 42.

Все силы работников архивных учреждений отныне и в течение последующих лет были обращены на разборку, описание и ревизию документов. В постановлении Президиума ВЦИК от 10 сентября 1937 г. 43 конечным сроком завершения этих работ, а также сроком окончания строительства ряда архивохранилищ и укомплектования архивных учреждений руководящими и квалифицированными архивными кадрами был назван 1938 год.

Причем в этом очередном постановлении Президиума ВЦИК "Об упорядочении архивного дела в РСФСР" конкретно указывалось: "Предложить СНК РСФСР в целях скорейшего завершения работы по инвентаризации архивных материалов в центральных государственных архивах рассмотреть вопрос об ассигновании в 1938 г. дополнительно 1 340 000 рублей и на поделку коробок и папок для рационального хранения архивных материалов — 1 500 000 рублей". Далее следовали конкретные указания по предоставлению подготовленных для хранения архивов помещений в адрес Московского Совета, ряда других краевых и областных исполкомов - от Саратова, Курска и Иванова до Красноярска, Челябинска, Уссурийска и даже Корякского, Чукотского, Таймырского и Эвенкийского национальных округов.

Такое перечисление конкретных сумм, адресов, а главное — жестких сроков ("не позднее I квартала 1938 года") было, в общем, довольно необычно для документа высшего органа государственной власти по архивному делу.

Сегодня, когда мы знаем о том, что именно в 1938 г. состоялось решение о подчинении архивов НКВД, вполне правдоподобным представляется предположение, что вся эта спешная

177


кампания по "переинвентаризации" фондов и кадров проводилась именно с учетом этого обстоятельства.

Правда, Я.А. Берзин уже не дожил до логического завершения предпринятой им реорганизации.

25 августа 1938 г. этот ветеран партии (член РСДРП(б) с 1902 г.), выполнявший самые деликатные поручения Ленина в сфере финансирования в годы эмиграции, затем будущий видный дипломат, член Исполкома Коминтерна, ученый и публицист, будет расстрелян по так называемому "шпионскому делу ЦАУ". До сих пор подробности этого "дела" не раскрыты, а исследователи и сегодня вынуждены пользоваться стандартной формулировкой: "7 сентября Я.А. Берзин в 1937 году был освобожден по болезни. Жизнь его трагически оборвалась в 1938 г." 44

Я.А. Берзин был последним видным деятелем революции, выполнявшим свой партийный долг в архивном строительстве, так же как он это делал на всех "внутренних" и "внешних" фронтах. Сменивший его в 1937 г. Н.В. Мальцев в качестве и. о. управляющего ЦАУ готовил архивы к передаче органам НКВД. К этому времени архивисты вынуждены были заниматься только выполнением заявок НКВД. Речь идет о той работе, которую Кретов еще в 1931 г. с гордостью выделил в числе приоритетных — обслуживании репрессивных органов советской власти, т. е. "оперативно-чекистской" работе 45. Вряд ли справедливо сводить всю "обслуживающую" роль архивов к эпизодической работе по поиску "компрометирующих материалов на отдельных лиц". Тоталитарное использование архивов в оперативно-чекистских целях предполагает эту роль как приоритетную и, по существу, единственно важную.

Характерны в этой связи "пики" количественного роста запросов ОГПУ- НКВД в архивные органы по выявлению "фондов учреждений и организаций, имевших антисоветскую направленность", а также по "разработке всего личного состава связанных с этими фондами учреждений по характеристикам людей" ("политокраске", если пользоваться терминологией тех

178


лет 46). Они полностью совпадают с "пиками" политических репрессий в стране.

Вначале, до середины 30-х годов, с этой работой более или менее справлялись кадровые сотрудники ОГПУ в особых отделах архивов и их "помощники" из числа "особо доверенных и проверенных архивистов". Именно они выполняли тот огромный объем работы, о котором докладывал в начале января 1931 г. Кретов. Однако обрушившийся после убийства С.М. Кирова поток запросов полностью парализовал работу архивов. Немногочисленные штаты допущенных к секретным фондам архивистов (в среднем от двух до пяти человек, как было, например, в Ленинградском партархиве) не справлялись с составлением ответов на эти запросы, хотя рабочий день был увеличен до 12-14 часов, а выходные были отменены полностью. Горком партии мобилизовал на вечернюю работу по наведению справок студентов-коммунистов, а также коммунистов-пенсионеров. И все равно, несмотря на экстренные меры, по состоянию на 1 января 1935 г. в архиве оставались неисполненными более 4000 запросов. Аналогичная ситуация складывалась и во всех остальных партийных архивах 47, а также в особых ("секретных") отделах других архивохранилищ страны.

Такое же положение сложилось в архивах в 1937 г. в связи с начавшимся разгромом военных кадров. К началу 1938 г. над составлением затребованной органами НКВД картотеки трудилось в ЦАОР до 30 человек сверхштатных сотрудников, а в ЦАКА - до 40. Дошло до того, что и. о. управляющего ЦАУ Мальцев направил в Президиум ВС СССР и в НКВД жалобы на то, что "работа эта исключительно огромная и требует затраты больших средств. Обычно разработки по заданиям Наркомвнудел госархивы проводили бесплатно, однако в данном случае речь идет об огромной работе, средства на которую мы сами не можем выделить из своего бюджета" 48.

Не дождавшись ответа, Мальцев был вынужден 2 марта 1938 г. дать указание начальникам ЦАОР и ЦАКА прекратить работы. Тогда НКВД переподчинил себе всю архивную систему.

179

сделав ЦАУ своим ведомством, и возобновил "оперативно-чекистскую работу" уже на правах единоличного и полноправного хозяина.



Этот аспект мотивировки перевода ЦАУ в подчинение НКВД до сих пор был скрыт от исследователей. Может быть, хотя бы эта публикация деловой переписки между двумя ведомствами заставит некоторых историков архивного дела засомневаться в полной справедливости таких, например, оценок, как: "Указом Президиума ВС СССР от 16 апреля 1938 года все государственные архивные учреждения были переданы в ведение НКВД СССР. Эта передача имела в виду улучшить сохранность документальных материалов Государственного архивного фонда, ликвидировать последствия вредительства врагов народа в архивах и усилить использование материалов в укреплении обороноспособности СССР" 49. К сожалению, в большей или меньшей степени эта оценка до сих пор имеет своих приверженцев 50.

Уже в марте того же, 1938 г., когда Мальцев отдал распоряжение о прекращении бесплатного обслуживания органов НКВД, он получил указание подготовиться к передаче архивных органов в ведение НКВД, в связи с чем направить Наркомвну-дел отчет "О выполнении ЦАУ СССР и РСФСР правительственных постановлений" 51, а затем докладную записку "О состоянии архивного дела в СССР" 52. "Резолюцией" НКВД стали кадровые перестановки.

2 апреля 1939 г. Н.В. Мальцев был смещен с поста и. о. управляющего ЦАУ и исключен из партии. Этот пост занял капитан госбезопасности И.И. Никитинский.

Так закончился десятилетний период (1929 — 1939), в течение которого архивы из органов ВЦИК были "разжалованы" до подчинения одному из ведомств. Эти годы составляют особый период в истории отечественного архивного строительства.

Таким образом, 1929 год стал годом, когда ортодоксальная идея академика-коммуниста Покровского об архивах как "политическом оружии рабочего класса" получила наконец полное юридическое и практическое воплощение в важнейших законо-

180


дательных актах ("положениях" о ЦАУ РСФСР и СССР и др.), а также оформилась в проектах практической реорганизации архивного дела, равных по радикализму которым не было с 1918 г.

Идея всемерной политизации архивного дела оказалась той разрушительной силой, которую использовала партийная номенклатура сталинского типа для достижения своих корыстных целей. Именно она привела архивы к тому, что они были постепенно интегрированы в командно-административную, ведомственную систему управления обществом, а затем полностью поглощены тоталитарным режимом. Конечная дата гибели архивов как самостоятельного культурно-исторического феномена, относящегося к сфере духовного бытия человека и человечества, - 1939 год.

Однако на этом пути выделяются промежуточные вехи, которые следует рассмотреть более детально.

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   13


База данных защищена авторским правом ©ekonoom.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница