Т. хорхордина история и архивы




страница2/13
Дата05.05.2016
Размер4.33 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   13
Архивы и власть (Октябрь 1917 1920)

С первых же дней после захвата власти большевиками Союз РАД предпринял решительную попытку остаться вне политики. Это была естественная для ученых и профессионалов того времени позиция, продиктованная прежде всего стремлением уберечь ценности многовековой духовной культуры России от всех перипетий разрушительной борьбы за власть. Можно сказать, что историки и архивисты первоначально пытались просто проигнорировать происходящее, временно прервав свои "ученые занятия". Надо иметь в виду, что многие из них разделяли весьма распространенное тогда среди российской интеллигенции (и гораздо шире) мнение о том, что большевики продержатся у власти в лучшем случае до созыва Учредительного собрания, которое в конце концов расставит все по своим местам мирным и демократическим путем свободного волеизъявления народа.

Однако "отсидеться" им не удалось. Опять, как и в первые дни после Февральской революции, архивы оказались на пороге гибели. Нельзя доверять позднейшим официальным оценкам, согласно которым большевики и правительство встали на защиту "покинутых и беззащитных" документов, подлежавших "вечному хранению", и материалов текущего делопроизводства. Переживший эту вторую катастрофу Пресняков добавил в описа-

35

ние трагической панорамы очередной чехарды с упразднением старых и появлением новых учреждений новый, теперь уже "классовый" элемент: "Новые люди, которые вступили в покинутые помещения, были враждебны, по крайней мере равнодушны ко всякой исторической традиции и обычно весьма далеки от сознательного, культурного отношения к документам прошлого. Архивные фонды казались им никому не нужным бумажным хламом... В тех — еще лучших - случаях, когда документы не подвергались опасности уничтожения, а только перемещались, делалось это нетерпеливо, небрежно, наспех... И там, где архивы и документы оставались на прежнем месте, они месяцами оставались без надзора... В итоге получился такой разгром многих ценнейших архивных фондов, который грозил гибелью многим из них... И та же разруха коснулась жутко и нетерпимо старых архивных хранилищ, разбитых на части, вытесняемых из прежних помещений, выбрасываемых на произвол любой случайности, иной раз осужденных на уничтожение" 29. В рукописном варианте этой статьи приводятся выпавшие из печатного текста страшные подробности, например о том, как архивные документы "с наступлением холодов шли на топку времянок, рвались на обертку, на самокрутки и т. п. 30



Отметим, что свидетельство очевидца нуждается в некоторой расшифровке. Говоря о "новых людях", он явно имеет в виду не просто новых служащих, а представителей нового мировоззрения, в соответствии с которым все залежи "бумажного хлама", оставшиеся от прошлого, следовало вместе со старым строем тоже разрушить "до основанья". Ведь наступила новая эра, следовательно, начиналась и новая история, которая не нуждалась ни в каких исторических традициях. Во всяком случае, напуганная интеллигенция в массе своей именно так воспринимала происходящее в первые дни и месяцы после ноября 1917 г. Даже спустя шесть лет Платонов прямо писал в цитировавшейся уже докладной записке во ВЦИК: "В архивном деле октябрьский переворот повел к полному хаосу" 31.

36

Одновременно свидетели, очевидцы и участники событий тех лет не могут не помянуть благодарным словом те «счастливые исключения», когда, как пишет Пресняков, «при делах оставались прежние их хранители, хотя бы и из низшего персонала — служителей, и делали что могли для их охранения. Бывали и случаи трогательного архивного героизма, когда архивариусы, не получая ниоткуда ни поддержки, ни вознаграждения, не покидали поста и берегли вверенное им архивное имущество» 32. Не склонный к патетике Платонов, возглавлявший в те дни ученую комиссию при архиве Министерства народного просвещения, также подтверждает эту оценку: «С большим удовлетворением я узнал, что учащаяся молодежь… настолько прониклась желанием сохранить архив, что установила непрерывное дежурство в архиве. Дежурным не без труда приходилось отводить всякого рода покушения на помещения архива. Простодушное понимание созданной переворотом обстановки соблазняло кое-кого поселиться в комнатах архива; другие желали воспользоваться мебелью архива, третьи обсуждали вопрос о ненадобности архива» 33.



Еще более страшный беспредел творился в Москве, где захват власти большевиками, как известно, не обошелся без вооруженных столкновений с защитниками Временного правительства. Сотрудник Московского архива Министерства юстиции Н.П. Чулков сообщал 15 декабря 1918 г. в Петроград члену Совета Союза РАД Б.Л. Модзалевскому: «Пришлось пережить жуткие дни, около недели день и ночь быть под обстрелом… Едва прозвучал последний оружейный выстрел, в архив явился военный отряд и реквизировал часть помещения… Если междоусобица возобновится, нам грозят неприятности вплоть до гибели всего, нами охраняемого» 34. Больше месяца ждали архивисты МАМЮ ответа на слезную просьбу к московским властям помочь в выселении непрошенных «поселенцев», но, правда, в конце концов все-таки дождались. Им была выдана единственная «охранная грамота» — та самая, на основании которой впоследствии был создан миф о том, что чуть ли не все архивы обзавелись соответствующими документами. При обстреле и после

37

захвата Кремля были повреждены помещения и частично сожжены солдатами документы московского отделения Архива императорского двора и губернского Архива Старых дел, хранившиеся в Троицкой, Никольской и Арсенальной башнях 35. Как писал Автократов, что можно говорить об отношении большевиков к архивам прежних лет, если они в ночь на 28 октября 1918 г. тайно сожгли архив собственного Военно-революционного комитета, когда им показалось, что восстание обречено на провал? 36



Иначе говоря, после ноября 1917 г. интеллигенция столкнулась в массовых масштабах с вандализмом особого рода — с вандализмом на "идеологической основе". Если после Февральской революции можно было говорить о проявлениях стихийной ("разиновской", как писал Пресняков) ненависти масс к "бумагам угнетателей", то теперь ненависть получила "классовое" обоснование. "Как вы можете придавать такое значение тому или иному старому зданию, как бы оно ни было хорошо, когда дело идет об открытии дверей перед таким общественным строем, который способен создать красоту, безмерно превосходящую все, о чем могли только мечтать в прошлом?" Такими словами успокаивал А.В. Луначарского, подавшего в отставку с поста наркома просвещения под влиянием сообщений о московских разрушениях, В.И. Ленин 37.

Эту позицию в те годы разделяли если не все, то подавляющее большинство членов большевистской партии и даже часть примкнувшей к ним интеллигенции. В обстоятельной, построенной на архивных документах публикации В.О. Седельникова "После обстрела Московского Кремля" 38 впервые в отечественной историографии показан факт целенаправленной фальсификации со стороны наших партийных историков сведений о потерях в результате артиллерийского обстрела и последующего захвата Кремля, которые понесли архивы. Он приводит "Акт осмотра", подписанный архивистами С. Кологривовым и Б. Пушкиным, которые посетили Троицкую башню Кремля спустя две недели после вооруженного восстания в Москве, происходившего 28 октября — 3 ноября. Обследуя размещавшееся здесь Мос-

38

ковское отделение Общего архива бывшего Министерства двора, они установили, что "все запертые двери... взломаны и все помещения носят следы самого грубого, самого варварского обращения с документами отделения... Всего более пострадали описи к делам XVIII в. ...Вообще же определить потери, понесенные Московским отделением, до производства общей проверки всего состава архива невозможно. Одно только можно констатировать в заключение: та культурная ценность — в смысле описания документов, составления к ним карточек, алфавитных указателей и тому подобного, — которую бережно в течение почти полувека выращивал архив трудами своих служащих от сторожа до начальника на благое просвещение всех русских граждан, в корне разбита, разрушена; те документы, на которых строились по всей Руси известные труды И.Е. Забелина по описанию быта русской жизни с древнейших ее времен, теперь лежат поруганные и буквально загаженные, т. к. разрушители и грабители в нескольких местах дворцового архива поустроили отхожие места".



Этот документ, а также другие аналогичные сообщения с мест были направлены "для памяти" в Петроград членам Союза российских архивных деятелей. Конечно, не все архивы пострадали в равной степени. До некоторых просто не успели добраться. Но следует считать доказанным, что оснований для беспокойства, если не сказать для паники, у Союза РАД было больше чем достаточно.

Вторым мощным ударом по наивной попытке архивистов подождать благоприятного поворота событий стала еще одна акция большевистских властей. Они развернули работу по взятию архивов под собственный контроль, что выразилось прежде всего в появлении в крупных архивохранилищах комиссаров с самыми обширными полномочиями.

В настоящее время можно определенно назвать имена только двух комиссаров — легендарного матроса-большевика Н.Г. Маркина и И.А. Залкинда.

Первый в апрельские дни 1917 г. входил в состав отряда по охране Ленина, активно участвовал как делегат Балтики в работе I съезда Советов, затем работал в следственной ко-

39

миссии Петросовета, а сразу после большевистского переворота был назначен секретарем народного комиссара иностранных дел в первом составе Совнаркома Л.Д. Троцкого. Вместе с уполномоченным по НКИД дипломатом И.А. Залкиндом и человеком необычайно интересной и трагической судьбы полиглотом и лингвистом Е.Д. Поливановым (1891 — расстрелян в 1938 г.) Маркин в первые же дни ноября 1917 г. объехал, запасшись "ордерами на арест", всех чиновников МИД, требуя их явки на службу. Далее, как вспоминал Троцкий, события разворачивались следующим образом: «Маркин арестовал [за саботаж] [директора канцелярии МИД] Б.А. Татищева, чиновника МИД В.В. Таубе и привез их в Смольный, посадил в комнату и сказал: "Я ключи достану через некоторое время". На вопрос о ключах Таубе отослал к Татищеву, а Татищев куда следует». Дальше, через запятую, Троцкий бесстрастно продолжает: «Когда Маркин вызвал меня дня через 2, то этот Татищев провел нас по всем комнатам, отчетливо показал, где какой ключ, как его вертеть и т. д." Остается только догадываться, какие "революционные методы убеждения" применял героический матрос (Троцкий отмечает две его характернейшие черты: "величайшую энергию" и "некоторую угрюмость"), но результаты были налицо. Дипломаты б. МИД со своей стороны ограничивались лаконичной оценкой его качеств: "из ряда вон энергичный", "человек очень умный, с большой волей, но писал с ошибками". С ноября 1917 по февраль 1918 г. он издал семь сборников тайных дипломатических документов, которые имели большое политическое значение, но представляют собой образец элементарной неграмотности 39.



Другим образцом комиссара в архивах может служить некий "очень аккуратный и вежливый латыш", который "совсем не понимал архивного дела". Он совершенно не представлял, зачем был туда прислан, и ограничивался тем, что по подсказке единственного союзника, некоего "сторожа-мальчишки", выгонял со службы архивистов-профессионалов. В частности, он разогнал всю Ученую комиссию и создал невообразимый хаос в собирании дел, брошенных в различных

40

кабинетах и в канцелярии. Правда, вскоре он получил новое назначение.



В архиве Министерства земледелия командовал матрос, который с порога объявил документы "ненужным" хламом, подлежащим сожжению.

Здание Синодального архива предполагалось передать авиационной школе. Многие полковые архивы подверглись погромам и разграблению.

В официальной историографии направление комиссаров в архивы связывается прежде всего с начавшейся сразу после 25 октября (7 ноября) всеобщей забастовкой чиновников. Однако, во-первых, стоит разобраться в ее причинах, во-вторых, прекратить ее методами матроса Маркина было невозможно, что власти осознали буквально через считанные недели, а в-третьих, архивисты как раз меньше всего участвовали в этой акции.

Чем была вызвана забастовка? Версия о предварительном сговоре, которым руководили банки и "блок всех буржуазных и мелкобуржуазных партий во главе с партией кадетов", впервые появилась в нашей исторической литературе в середине 30-х годов и просуществовала почти полвека. На самом деле главной побудительной причиной "саботажа" послужил естественный человеческий страх за свою жизнь. И еще обида. Ведь большевики с первых дней после прихода к власти "в речах, в печати, в лозунгах" провозглашали смерть на голову классовых врагов пролетариата — "капиталистов, помещиков и царских чиновников". Была и еще одна причина для страха: "Вернутся те, что ушли, и вы ответите за службу большевикам так, что если жизнь и оставят, то не обрадуешься!" Керенский, а также "обосновавшиеся на юге сенаторы" разослали телеграммы с угрозами предать суду после возвращения "законного правительства всех служащих, оставшихся в должностях после прихода большевистской власти". Тем не менее в архивах, не получая зарплаты, дежурили добровольцы, которых в одном из официальных докладов Луначарскому, некий его личный посланец презрительно именовал "допотопными архивариусами" и регистраторшами. Кстати, как отмечает Автократов, среди "допотопных архивариусов" были

41

управляющий архивом Министерства народного просвещения А.С. Николаев и его помощник И.Л. Маяковский, которым едва исполнилось по 40 лет, а другие сотрудники (В.В. Снигирев, А.Н. Макаров, Л.И. Полянская, Ю.А. Оксман) были еще моложе! Все они являлись членами Союза РАД, хотя по своим взглядам на архивное дело тяготели к более общественно активному Платонову, чем к представителю старой школы Лаппо-Данилевскому.



Тем не менее страх за судьбу архивов пересилил личный страх. Как писал Платонов, "люди, стоявшие у архивного дела, архивисты и историки, не могли долго оставаться бессильными зрителями происходившей на их глазах гибели исторических ценностей". Именно этим было обусловлено, что 28 января 1918 г. члены Союза РАД собрались на первое после разгрома Временного правительства общее собрание. На нем по предложению Лаппо-Данилевского было решено принять ряд экстренных мер "по ограждению архивов от разрушений, разграблений, захвата их помещений и т. п.".

Главную идею постановления сформулировал сам председатель Союза РАД. Она состояла в том, чтобы обратиться к новому правительству с требованием решить наконец в практическом плане вопрос о создании объединенного Союза всех ученых (научных и научно-исследовательских) установлений (учреждений) и высших учебных заведений "для защиты внепартийных научных интересов", обеспечения «возможности нормальной научной работы и автономии "всех" ученых учреждений», к которым относились и архивы. С этим предложением, как напомнил на общем собрании Лаппо-Данилевский, он уже обращался к министру Временного правительства Мануйлову и на заседании созданной по этому вопросу специальной комиссии во главе с товарищем (заместителем) министра академиком В.И. Вернадским получил принципиальное согласие. Но теперь — новая власть, и нужно начинать хлопоты снова. На имя наркома просвещения Луначарского было составлено соответствующее письмо, которое должна была вручить ему лично в руки делегация Союза РАД во главе с Голицыным. Одновременно

42

члены Союза РАД приняли документ, который практически означал просьбу к архивистам вернуться на свои рабочие места.



На следующем собрании (30 января) Союз РАД поручил Совету дополнить письмо "мотивированным заявлением", с которым должна была обратиться к Луначарскому делегация, возглавляемая Голицыным. В письме содержалось требование предоставить "каждому крупному архиву внутреннюю автономию", а "в случае возбуждения вопроса об образовании Совета по архивному делу как органа Центрального управления указать, что этот вопрос подлежит рассмотрению на съезде архивистов и делегация не уполномочена Союзом к его обсуждению". Как видим, здесь проявляется прежняя неуступчивая позиция по отношению к новым властям, продиктованная прежде всего Лаппо-Данилевским. Однако в чем-то даже ему пришлось пойти на компромисс, в результате чего в инструкцию на переговоры был добавлен такой красноречивый пункт: "При обсуждении с Луначарским вопроса об организации отношений Союза к современной власти допустить возможность введения правительственного комиссара в общее собрание Союза с правом решающего голоса, но отклонить назначение комиссаров в сами архивы" 40. Мы можем только догадываться, какую бурю сомнений породил этот явный шаг общего собрания навстречу советской власти у непреклонного противника политизации архивного дела Лаппо-Данилевского (напомним, что Платонов в собраниях Союза РАД не участвовал).

После включения этого пункта он отказался подписать протокол и вновь стал предостерегать архивистов от прямых контактов с Совнаркомом. Во всяком случае, на заседании 23 марта 1918 г. он объяснил членам Совета, что встреча делегации с Луначарским не состоялась из-за начала эвакуации советского правительства и "в связи с общим ходом политических событий" 41. Как справедливо указывает Автократов, "первая часть объяснения не выдерживает критики: решение об эвакуации было принято только 26 февраля (нового стиля): правительство выехало в Москву еще через две недели, а Луначарский вообще Петрограда не покидал" 42. Гораздо более существенным было

43

то, что "последние политические события" внушали Лаппо-Данилевскому и его сторонникам надежды на то, что советская власть рухнет под натиском внешних врагов (германское наступление), внутренней контрреволюции (белое движение) и разброда внутри самого правительства, отчетливо проявившегося в ходе небывало трудного процесса ратификации Брестского договора 15 марта 1918 г. Однако образовавшуюся под влиянием прагматически настроенной части Союза РАД брешь в стене самоизоляции от органов власти уже не удалось заделать. Жизнь брала свое. Аполитизм Лаппо-Данилевского тоже становился политикой; причем его позиция уже угрожала судьбе архивов, поскольку она обрекала специалистов на "выжидательное бездействие" в условиях, когда над архивами опять нависла угроза.



Весной 1918 г. СНК принял решение об эвакуации крупнейших архивов из Петрограда в Москву и о назначении в связи с этим уполномоченного Совнаркома Петроградской коммуны "по ликвидации и реорганизации архивов", которым стал Давид Борисович Рязанов (Гольдендах). Имя его до сих пор вызывает неоднозначную реакцию у историков отечественного архивного дела новейшего времени, хотя все ранее существовавшие запреты и табу политического характера сняты, а сам он был юридически реабилитирован (посмертно) в числе первых жертв сталинского произвола сразу после XX съезда КПСС. В то же время вплоть до 1989 г. он не был восстановлен ни в партии (теперь, очевидно, этот вопрос отпал сам собой), ни в звании академика (хотя это представляется совершенно необъяснимым). Его лишили этого звания сразу после ареста "за связь с зарубежными меньшевистскими организациями" в 1931 г. После ссылки в Саратов он был вновь арестован в 1934 г. и расстрелян в 1938 г. 43

Почти четверть века назад о нем было написано так: "Достаточно колоритная фигура, чтобы заинтересовать художника — он найдет в нем уйму внутренних противоречий, столь привлекательных для мастера, пишущего портреты в рембрандтовской манере светотеневых контрастов... Рисуя множество недостатков Рязанова, шаткость его политических позиций, не раз

44

приводивших Рязанова к острым столкновениям с Лениным, художник не сможет не поразиться бешеной энергии Рязанова: физической, умственной, душевной" 44. Пожалуй, именно в характеристике основных черт Рязанова - "бешеной энергии" и самостоятельности политических взглядов — сходятся все, кто сталкивался с ним при жизни, а среди них немало политических недоброжелателей и даже противников.



Выразительный портрет его дает С. Анский (С.А. Раппопорт - эсер, публицист), вспоминавший о встрече с ним на одном из совещаний представителей различных партий левого толка в октябре 1917 г.: "Небольшого роста, ширококостный, с большим лбом, с широкой, длинной седеющей бородой... Он считался энциклопедически образованным человеком. Он был теоретиком. За месяц до переворота он в разговоре со мной сказал, что очень раскаивается в том, что оторвался от своих научных работ и приехал в Россию... Раньше я знал Рязанова спокойным и сдержанным. Здесь на совещании он оказался истериком, человеком, совершенно не умеющим владеть собой... Я спросил Каменева:

- Что случилось с Рязановым? Ведь с ним разговаривать невозможно.

- Он очень изнервничался от пережитых событий, - ответил мне Каменев. - К тому же его и мое положение на этом совещании очень трудное. Мы оба - самые умеренные, наши товарищи гораздо левее нас. Они отвергают всякие компромиссы. Нам приходится бороться на два фронта! Если б вы знали, как Рязанов выступает на наших собраниях! Там он еще резче" 45.

Злейшая обличительница большевиков Зинаида Гиппиус в своих "Черных тетрадях" выделяла его как "более осмысленного", учитывая, что он был чуть ли не единственным среди большевиков - членов ВЦИК, который голосовал против декрета о роспуске Учредительного собрания" 46. Абсолютное личное неприятие вызывал Рязанов у встречавшегося с ним в Москве в мае 1918 г. выдающегося русского историка-медиевиста и архивиста Ю.В. Готье. «Это человек лет пятидесяти, очень прилично и чисто одетый, с вежливыми и корректными манерами; в пер-

45

вые минуты беседы удивляешься, что видишь такого большевика... Он влюблен в себя и занят самим собою, много намекал на свои занятия наукой — по-видимому, марксизмом... С покровительством говорил о русских профессорах; с ученым видом знатока говорил об архивном деле, в котором на самом деле не пошел дальше старого доброго Самоквасова, снисходительно улыбался, говоря о слишком ярых приспособителях из нашей среды, которые особенно охотно "надевают защитные цвета", причем имел в виду, по-видимому, кое-кого из петроградцев» 47. Все-таки, наверное, здесь сказывается больше чисто эмоциональное, чисто психологическое предубеждение Готье по отношению к самому типу человека, который представлял собой непостижимую, противоестественную для его нравственно-научных позиций смесь "образованности" и "марксизма". Для историка старой академической школы (как и Лаппо-Данилевского) "марксизм" был прежде всего лженаукой, не имеющей ничего общего ни с истинной духовной культурой, ни с правдой жизни. Характеристика противоречивой личности Рязанова будет неполной, если не добавить еще один штрих. Рязанов в качестве председателя Петроградского Совета профсоюзов в конце января — начале февраля 1918 г. персонально уполномочен был быть посредником в их трудных переговорах с СНК об условиях прекращения ими забастовки ("саботажа", по терминологии тех лет). В этом качестве его принимает В.И. Ленин, а затем на заседаниях СНК дважды (15-го и в ночь с 18 на 19 февраля) заслушиваются его заявления с просьбой предоставить возможность выступить с докладом "по вопросу о ликвидации саботажа" 48. Затем в знак протеста против подписания Брестского» мира он добровольно (временно) выйдет из партии, оставит все официальные посты и к моменту встречи с архивистами будет занимать неопределенную, достаточно эфемерную должность "главноуполномоченного по реорганизации и ликвидации архивов, находящихся на территории Петроградской коммуны". Иначе говоря, на него возлагались обязанности по организации перевозки правительственных ведомств и учреждений, эвакуируемых из Петрограда в Москву. Будущее его было достаточно не-



46

определенным. Похоже, что новую работу и постоянную должность он должен был подыскивать себе сам.

Как бы то ни было, именно такой человек предстал перед членами Совета Союза РАД 27 марта 1918 г. К этой встрече готовились обе стороны, поскольку было ясно, что без обоюдных контактов эффективная работа будет невозможной. Готовились архивисты, записавшие в протоколе заседаний от 24 марта два резолютивных пункта: 1) от депутации к Луначарскому отказаться (в связи с пояснениями Лаппо-Данилевского) и 2) выяснить цели и задачи, возложенные на Рязанова. За день до назначенного заседания на личную встречу с "новым уполномоченным" отправился князь Голицын. В записке к Лебедеву он так информировал о результатах своей "разведывательной миссии": Рязанов «производит впечатление вполне культурного человека, ставит себе целью восстановить работу бездействующих архивов, а под словом "ликвидация" имеет в виду только архивы упраздняемых учреждений... Он очень желает изложить свою программу в Совете Союза арх. деятелей и просил меня, не можем ли мы собраться в четверг или когда мы найдем удобным. Но так как нежелательно откладывать свидания с Ряз., к-рый явно желает руководствоваться в своей деятельности указаниями Союза... то лучше всего было бы собраться в четверг» 49.

Готовился и Д.Б. Рязанов. Он был знаком с молодыми историками П.Е. Щеголевым и Б.И. Николаевским 50, которые активно занимались организацией нового Петроградского историко-революционного архива, и, очевидно, заручился их рекомендацией для вступления по собственной инициативе в контакт с Советом Союза РАД. Вполне естественно, что предварительно он ознакомился со всеми программными документами Союза, тем более что практически все они официально направлялись по официальным каналам в прежнее правительство и оседали там в доступных для новых властей канцеляриях. Ему нужно было завоевать на свою сторону ученых и специалистов как по личным мотивам, так и исходя из научных и государственных интересов. В этом случае все это переплелось самым нерасторжимым образом: в случае успеха Рязанов, оставшийся практически без по-

47

стоянной должности в правительстве после выхода из партии (вскоре он будет принят в нее обратно в числе других "протестантов"), получил бы не только хорошие перспективы на то, чтобы возглавить временную работу по "ликвидации архивов" в связи с эвакуацией, но и руководящий пост в новом органе управления архивами (о наличии таких планов он был осведомлен). По-видимому, Рязанов в диалоге с учеными надеялся использовать свой опыт по борьбе с саботажем чиновников, которых он все-таки убедил в необходимости не усугублять разруху.



Наконец, помимо всех этих "карьерных" побуждений нельзя отрицать того, что он испытывал и чисто профессиональный интерес к реализации грандиозных замыслов архивной реформы с целью поставить наконец архивы на службу отечественной науке и тем самым осуществить проекты не только "старого доброго Самоквасова", книги которого он действительно читал, но и заветную, давно выстраданную мечту историков России нескольких поколений. Ведь как бы ни оценивать запас конкретных знаний Рязанова по организации архивного дела, собственный опыт общения с ними у него был довольно богатый. За рубежом, работая по поручению германских социал-демократов, он лично распутывал нити тех сложных дорог, по которым растекались (и могли погибнуть!) рукописи Маркса и Энгельса. Он выявлял и отбирал их для централизованного хранения, лично занимаясь поисками и первичной классификацией "по происхождению" (в архивоведческом смысле этого слова) в самых различных хранилищах — от личных библиотек Меринга и Каутского до семейного архивного фонда Лафаргов.

Вот с такими "домашними заготовками" явились в четверг, 27 марта 1918 г., на первую важную встречу не совсем ординарный, первый официальный представитель советской власти и испытывающие самую разную гамму чувств — от предвзятости до простого любопытству и, наконец, понятной для всех надежды — члены Совета Союза РАД.

Впрочем, до начала этого поистине исторического заседания Лаппо-Данилевский сделал последнюю попытку нейтрализовать соблазнительное "пение" большевистской "сирены". Он

48

добился за несколько минут до появления Рязанова в зале заседаний спешного принятия следующей резолюции по сообщению Голицына о результатах их личной встречи: "1) Вопрос общей реформы постановки архивного дела надлежало бы поставить в зависимость с созывом съезда, о централизации управления в Петрограде в связи с эвакуацией правительственных учреждений и власти в Москву как временную переходную меру к созданию Центрального архивного управления поддержать.



2) Подчеркнуть ему на необходимость 51 признавать и уважать внепартийность архивной работы и научное значение деятельности их.

3) Необходимость автономии крупных центральных архивов от комиссариатов в бюджетном отношении... делопроизводства, допуска для занятий...

4) Неуничтожимость и неприкосновенность архивных фондов и коллекций архивов.

5) О необходимости принятия мер охраны архивов" 52.

Это была, в общем, достаточно четкая, бескомпромиссная позиция, отражающая все предыдущие заявления Лаппо-Данилевского. Однако после появления Рязанова ход заседания развивался уже по другому сценарию. Его выступление, последовавшее в ответ на объявленную тут же "программу" Союза, если судить даже по краткому изложению в протоколе, который вел Лебедев, было хорошо продуманным и направлено прежде всего на завоевание благожелательного отношения если не всех членов Союза, то хотя бы большинства. Поэтому он сразу же поспешил заявить, что "назначен не комиссаром, а уполномоченным" со строго определенным кругом обязанностей. Рязанов подчеркнул свое искреннее личное желание устранить "моменты недоверия к нему, совершенно неизбежные и понятные". Своей главной задачей он назвал "создать условия к наиболее продуктивной деятельности всех служащих архива путем создания Органа управления архивами, первоначально на территории Петроградской коммуны, а затем и для всей России". Коснувшись вопроса о централизации архивов, говорится далее в протоколе, Рязанов указал, что, не задаваясь целью создания одно-

49

го национального архива, предстоит тем не менее в порядке охраны сосредоточивать многие более мелкие архивы упраздненных учреждений в центральных ведомственных архивах. В заключение он скромно сказал, что «не чужд интересам архивов ввиду его знакомства с иностранными архивами по его работам в них над "историей Интернационала, изданием трудов Маркса и Энгельса"», и попросил архивистов "указывать ему все, что необходимо для спасения гибнущих архивов" 53.



В резолюции Союза указывается: "Выслушав гражданина Рязанова, Совет Союза постановил перейти к обсуждению вопроса о конструкции органа по управлению архивами в виде Совета". В его состав "по соглашению с Д.Б. Рязановым" было решено включить "по одному представителю от Российской академии наук, Петроградского университета, Публичной библиотеки, археографической комиссии, Дома-музея памяти борцов за свободу, Комиссариата народного просвещения и 5 членов — от Совета Союза РАД, персонально — академика А.С. Лаппо-Данилевского, кн. Н.В. Голицына, А.И. Лебедева, И.А. Блинова и К.Я. Здравомыслова" 54.

Первое заседание членов избранного Совета состоялось через считанные дни, 2 апреля 1918 г., и тогда же он получил свое окончательное название — Центральный комитет по управлению архивами (ЦКУА).

В коллекции документов, хранящихся в библиотеке историко-архивного института, сохранились несколько "журналов заседаний", которые проходили в апреле 1918 г. под председательством Рязанова. В журнале № 1 от 2 апреля список присутствующих зафиксирован следующим образом: И.А. Блинов, И.А. Бычков, С.А. Венгеров (от Книжной палаты), Н.В. Голицын, В.Г. Дружинин, К.Я. Здравомыслов, А.С. Лаппо-Данилевский (от Академии наук), А.И. Лебедев, С.Ф. Платонов, Д.Б. Рязанов. Позже в заседаниях будет участвовать и А.С. Николаев. Как видим, в состав ЦКУА вошли практически все члены Союза РАД, хотя это был уже другой, по существу, орган, впервые заявивший о себе как властная структура. Прежде всего это выразилось в единогласном избрании на пост председателя Ряза-

50

нова, а также в решении избрать "от соответствующих учреждений", т. е. прежде всего от высших учебных заведений Петрограда, библиотек, музеев и т. п., "заместителей" к каждому из членов комитета "с правом решающего голоса". Сразу же было отклонено предложение о допуске в комитет пяти членов Совета Союза РАД с правом совещательного голоса (очевидно, Рязанов и его сторонники не хотели превращения ЦКУА во "второе издание" Союза). Затем было принято специальное постановление "об образовании для управления архивами Центрального комитета циркулярно известить все ведомства" и, что более существенно в условиях установившегося единовластия, "осведомить районные Советы рабочих и солдатских депутатов об образовании ЦКУА, предложить им не вмешиваться в дела архивов, а также просить дать сведения о находящихся в их районах архивах".



Решив организационные вопросы, участники заседания немедленно перешли к конкретным, самым злободневным проблемам. Как указывается в протоколе, "вследствие оглашения сведений относительно нахождения в антикварных и книжных магазинах документов из различных архивов, похищенных во время революции, постановлено известить циркулярными письмами антикварные и книжные магазины, что продажа ими предметов, книг, документов и пр. из расхищенных библиотек и архивов будут приравнена к преступлению, и предложить им возвратить приобретенные вещи и документы в Центральный комитет, который возместит расходы по их покупке".

Были заслушаны сообщения о положении конкретных, наиболее "угрожаемых" архивов и разработаны меры по их спасению и охране.

Наиболее острые дискуссии возникли при решении вопроса о том, как осуществлять на практике проект о централизации архивов и управления ими. Докладывая предложения по решению этого вопроса, Рязанов "указал, что удобнее всего разделить архивы на законченные и состоящие при ведомствах, оставив в последних лишь текущее делопроизводство с октябрьского переворота, затем централизовать законченные архивы и тогда уп-

51

равление ими подчинить Комиссариату народного просвещения". По существу, речь шла о необходимости сразу решить судьбу будущего архивного управления, т. е. определить его ведомственный статус, рамки его автономии. В протоколе этот вопрос сформулирован так: "...оставаться ли ЦК вне ведомства (ведения — Т. X) существующих комиссариатов или войти в подчинение к одному из них". Несмотря на явный нажим со стороны Рязанова, представлявшего новую власть, участники заседания решили пока отложить окончательное решение по этому вопросу. Они были согласны с тем, что "пребывание вне ведомства иногда ставит учреждение в очень тяжелое положение, особенно в финансовом отношении", но попытались найти компромисс: "...пока остаться в распоряжении Петроградской коммуны", т. е., по существу, ограничиться создавшейся системой подчинения лично ее "уполномоченному" Рязанову, а "затем, впоследствии" вновь вернуться к рассмотрению этого вопроса. Реализм такого варианта определялся тем, что в разъяснении смысла решения указывалось: "...при возможном расширении компетенции Комитета на всю территорию Российской Республики придется войти в состав какого-либо Комиссариата и в таком случае было бы желательным войти в состав Комиссариата народного просвещения". Иначе говоря, архивисты хотели убедиться в том, что советская власть упрочилась во всероссийском масштабе, а затем уже стать одной из ее структурных единиц. Рязанов должен был пока согласиться с таким решением, хотя его собственный официальный статус оставался достаточно неопределенным.



Правда, он попытался еще более расширить свои полномочия, добившись на следующем же заседании, 9 апреля 1918 г. принятия решения о "желательности образования библиотечного Совета для ведения всеми государственными библиотеками" и о том, чтобы "превратить ЦК по управлению архивами в Центральный Комитет по управлению архивами и библиотеками".

Нужно отметить, что специалистам была сразу же видна ошибочность этого решения и с научной, и с практически-организационной точек зрения. Ведь в основах архивного и библио-

52

течного дела лежат "информационные массивы разного происхождения и свойства, разные презумпции комплектования, классификации и организации использования" 55. Однако библиотеки зеркально повторяли весь крестный ход архивов в это время: в них также появлялись комиссары (был назначен даже правительственный комиссар по библиотечному делу), они также подвергались разграблению и уничтожению. Естественно, что особую тревогу вызывала у профессионалов судьба хранящихся в них ценных рукописных собраний и коллекций. В результате ЦКУА согласился на предложение об организации Центрального управления архивами и библиотеками, а еще через неделю, 16 апреля, уступил Рязанову и по последнему оставшемуся нерешенным организационному вопросу. В этот день ЦКУА принял формулировку о желательности вхождения объединенного архивно-библиотечного ведомства в Наркомпрос "с некоторыми преимущественными правами как обособленной части". Членам Бюро (председатель ЦКУА Рязанов, его заместитель Платонов, автор последнего законопроекта и объяснительной записки к нему Голицын, обеспечивающий преемственность связей между Союзом РАД и ЦКУА Лебедев) было предоставлено право кооптации, т. е. привлечения к сотрудничеству в подготовке проекта организации управления архивами всех "полезных для этого лиц".



Так подготовка архивной реформы вступила в окончательную фазу, хотя буквально за день до этого вопросы "о реорганизации управления архивами" и "об идейной централизации архивов" еще только предполагалось обсудить на заседании ЦКУА. Во всей этой неимоверной спешке чувствуется железная хватка Рязанова, который уже вошел в Совнарком с предложением об официальном признании ЦК в качестве единственного официального правительственного органа по управлению всей архивно-библиотечной системой страны и ее реорганизации. Правда, при этом он должен был сделать еще один решительный шаг — пойти на прямую конфронтацию с несгибаемым оппозиционером Лаппо-Данилевским. Хотя события этого характера чрезвычайно скудно отражены в протоколах, видно, что в усло-

53

виях ЦКУА, который он считал "бюрократическим" ведомством, Лаппо-Данилевский сознательно уходил на вторые роли. Правда, он еще оставался членом ЦКУА в качестве представителя от Академии наук и сохранял за собой пост председателя Союза РАД. Однако и ему, и практически всем уже стало ясно, что это начало конца.



И действительно, сразу же после решения о переходе ЦКУА из подчинения Петроградской трудовой коммуны в ведение Наркомпроса, которое было принято 16 апреля 1918 г., Лаппо-Данилевский подает в отставку (вначале с поста председателя Союза РАД, который превращался просто в кружок единомышленников без сил, полномочий и средств, переходивших в ЦКУА). В образовании нового руководящего органа, который конструировался как государственное ведомство, но не на съезде, а практически по "согласованию" с новыми властями, он видел явное нарушение демократических, "общественных" принципов. Ведь с момента прихода в Союз РАД на пост руководителя он стремился следовать только им. Утром 21 апреля, накануне годичного общего собрания членов Союза РАД, Лаппо-Данилевский направляет письмо князю Голицыну:

"Многоуважаемый Николай Владимирович! Ввиду того что в настоящее время Союзу Российских Архивных Деятелей, может быть, желательно было бы иметь более подходящего председателя, позвольте просить Вас передать сегодняшнему Собранию мою просьбу об освобождении меня от обязанностей председателя этого Союза.



Преданный Вам А. Лаппо-Данилевский

21 /8 апреля 1918 г." 56.

С большим трудом специально направленной к нему делегации удалось уговорить академика взять свое заявление назад. 29 апреля состоялись очередные тайные выборы нового председателя, на которых Лаппо-Данилевский опять получил подавляющее большинство голосов: 31 — "за", "против" — 7, "воздержалось" — 5. Любопытно, что именно 12 голосов (5 + 7) получила кандидатура Платонова, который и на это собрание не явился.

54

Но Лаппо-Данилевский потерпел поражение в другом, может быть более важном вопросе: при переизбрании новых представителей в состав ЦКУА от Союза РАД архивисты провалили его (правда, вместе с Платоновым). Зато в ЦКУА были избраны сразу четыре "платоновца" (Голицын, Здравомыслов, Блинов и Николаев), твердо стоявших за сотрудничество с Рязановым и с новой властью в целом, и только один лично преданный Лаппо-Данилевскому и его идеям член Совета Союза РАД — Лебедев. Очевидно, что отход бывших лаппо-данилевцев от непримиримой позиции их идейного вождя был продиктован прежде всего решением о необходимости использовать первую появившуюся возможность опереться на реальную власть, чтобы осуществить радикальную реформу архивного дела в общенациональном масштабе. Это решение, как писал позже Лебедев, представлялось акдемику "отступническим" и повергло его в "тяжелую моральную коллизию", от которой он уже не оправился. (В мае 1919 г. А.С. Лаппо-Данилевский скончался. Председателем Союза РАД стал его извечный оппонент С.Ф. Платонов.)



Центр тяжести всей организационной работы по подготовке и проведению архивной реформы решительно переместился в ЦКУА во главе с Рязановым, который сумел найти опору в лице Платонова, Николаева, Здравомыслова, Голицына и других историков и архивистов, подготовивших все проекты положений о будущем Главном управлении архивным делом и местных органах управления архивами. В течение апреля и мая 1918 г. ЦКУА заседал почти непрерывно с утра и до позднего вечера. К сожалению, в сохранившихся протоколах ("журналах") не отражен ход дискуссий, и это объясняется, видимо, прежде всего инстинктом самосохранения. Ведь архивисты должны были готовить прогрессивную, давно назревшую реформу вместе с представителями новой власти, в законности которой они, мягко говоря, сомневались. Приходилось зачастую переступать через собственные идейные и гражданские убеждения во имя исполнения сложнейшей профессиональной задачи по устранению "архивной разрухи" в России, что рассматривалось ими как высокая патриотическая

55

миссия и своего рода "долг памяти" ушедшим поколениям архивистов.



С апреля и до 8 июня 1918 г., когда ЦКУА прекратил свое существование в связи с образованием Главного управления архивным делом (ГУАД), в деятельности ЦКУА отчетливо выделяются два направления.

Первое состояло в сведении в единый документ всех научных идей и теоретических принципов архивной реформы, выработанных еще в период активной деятельности Союза РАД. Именно в это время исчезают под проектами подписи их подлинных авторов, в частности Здравомыслова и князя Голицына (кстати, тогда же исчезает и сам титул перед его фамилией). Докладчиком по вопросам архивной реформы во всех правительственных инстанциях начинает выступать председатель бюро ЦКУА Рязанов.

Второе, очень важное направление деятельности ЦКУА составляла практическая работа по выявлению, учету и охране архивов, находившихся в наиболее угрожаемом состоянии. По существу, все в этой области сделали сотрудники специального исполнительного органа - "инспекции ЦКУА", которую возглавлял Пресняков. Так же действовали и многие их коллеги, архивисты, на местах в Саратове, Дмитрове, Самаре, Переславле-Залесском, Сибири. Пресняков оставил воспоминания о том, как инспекторы на практике осуществляли свои функции. «Для текущей работы был создан при Комитете особый исполнительный орган, названный "инспекцией архивов", — рассказывал он позже. — Ближайшим сотрудником Д.Б. Рязанова стал С.Ф. Платонов, а с ним привлечен к работе ряд лиц, в том числе и пишущий эти строки. Первым поручением, какое было на меня возложено, было наблюдение за разборкой материала, оставшегося после Временного правительства. Судьба этого фонда довольно типична для условий, в какие тогда попадали документы недавнего, только что пережитого прошлого. Все делопроизводство б. Государственной канцелярии, ставшей после Февральской революции Канцелярией Временного правительства, было вывезено из прежнего помещения в Мариинском дворце, свалено на

56

грузовики без упаковки и перевязки и выгружено в нескольких комнатах нижнего этажа здания Комиссариата юстиции... беспорядочными грудами на пол и в таком виде поступило в ведение нового архивного управления. А был это не "архивный", а только "делопроизводственный" материал, то есть даже не сформированный в "дела" с подшитыми бумагами в тома с обложками. Поэтому он представлял собой груды отдельных документов, разрозненных и перепутанных. Приведение подобного материала в порядок представляло немалые трудности, но было решено поручить эту разборку личному составу б. гос. канцелярии. Эти лица определяли порядок и соотношение бумаг иногда просто по знакомому почерку или по привычному им содержанию и отнеслись к делу охраны исторических следов их же работы с большим вниманием. По возможности упорядоченный архив Временного правительства был сдан в Государственный архив, а ныне перевезен в Москву.



Такую же постановку получила и задача приведения в порядок и сдачи в архив дел, оставшихся после Правительствующего Сената. По упразднении этого учреждения Октябрьской революцией здание Сената оказалось вовсе заброшенным, без всякой охраны, а в нем — множество дел... Дли разбора этого материала была образована группа также из лиц, близко с ним знакомых: из бывших сенаторов и других юристов. По мере разбора и сортировки дела сдавались в сенатский архив в должном порядке; а по мере выполнения задания группы расформировывались» 57.

В этом рассказе следует сразу же выделить два крайне существенных с точки зрения теории и методики архивного дела аспекта. За терминами "определение порядка и соотношения бумаг", а также "разбор и сортировка" следует распознавать активный процесс поиска организационных основ устройства российских архивов, что предполагало прежде всего классификацию сосредоточенных в них комплексов документов. По существу, архивистам приходилось с помощью прежних чиновников вначале восстанавливать отдельные архивные фонды, органически сложившиеся в определенной исторической обстановке, т. е. ис-

57

торический принцип (ведомственное происхождение документов) был признан главенствующим при восстановлении внутренне цельного и единого по существу архивного фонда, который фактически был признан основной, не подлежащей дроблению классификационной единицей. В то же время на последующей стадии, т. е. при объединении тематически родственных фондов, применялся и логический принцип, когда выявляются и группируются в одно целое фонды с близким или совпадающим содержанием. В конечном итоге именно сочетание двух этих принципов и дало толчок основной идее готовящейся к реализации коренной реорганизации архивного дела: созданию из разрозненных ведомственных архивов, которые формировались абсолютно произвольно, единого Государственного архивного фонда, руководимого из мощного "мозгового" и организационного центра. До осуществления этого проекта оставался один шаг — утверждение на правительственном уровне такой законодательной основы, которая должна была подвести итог всем теоретическим изысканиям и обобщить практический опыт деятельности российских архивистов за многие десятилетия.



Этого не сделало царское правительство. Этого не успело сделать Временное правительство.

Архивисты и историки к июню 1918 г. были готовы использовать свой очередной шанс. Объективные предпосылки были налицо — в недрах ЦКУА уже в апреле и мае готовы проекты декрета о реорганизации архивного дела, который рассматривался первоначально как сопроводительный документ к обширным проектам Положения об "устройстве центрального и местного управления архивным делом". Сложнее было с субъективным фактором. Рязанов при всем своем научном авторитете не мог действовать через голову наркома просвещения А.В. Луначарского и его заместителя — историка М.Н. Покровского, который имел свой (твердый) взгляд на русскую историю и исторические архивы, взгляд, который сегодня большинством науковедов определяется как вульгарно-социологический, но в свое время именно он доминировал в официальной исторической

58

науке и оказывал решающее влияние на формирование государственной политики в этой области.



Основные баталии вокруг выработки окончательного текста декрета и Положения велись в такой закулисной борьбе на высшем, правительственном уровне, что только сегодня появляется возможность ознакомиться с оригинальными текстами документов, положенных в окончательные варианты принятых СНК законодательных актов. Пока важно установить, что 26 апреля 1918 г. Рязанова впервые вызвали на заседание Совнаркома с докладом "Об организации Центрального Управления Архивами". Правда, содокладчиком на этом заседании был назначен и Покровский, а соответствующий пункт пятый повестки дня был дополнен словами: "...а также создания Архива и Библиотеки истории Революционного движения в России". На заседании СНК 26 апреля приняли участие В.И. Ленин (председательствующий), а также И.В. Сталин, ЯМ. Свердлов, П.А. Красиков, Д.З. Мануильский, Г.В. Чичерин, П.И. Стучка и др. (всего — 24 руководителя партии и правительства).

Сейчас, естественно, невозможно восстановить ход дискуссий по доложенному Рязановым вопросу. В сохранившихся двух записях протокола (черновой и машинописной), которые внимательнейшим образом исследовал крупнейший современный источниковед, академик Российской академии образования СО. Шмидт, трудно найти следы научных споров. Все свелось практически к обсуждению вопроса о том, кому должен подчиняться новый управленческий орган — Наркомпросу (по предложению Рязанова) или ВЦИК на правах самостоятельного ведомства (чего добивался Покровский). Суть спора определялась тем, что в первом случае смета ЦКУА должна была представляться ведомством Луначарского, исходя из общей суммы ведомственных расходов. При другом варианте деньги должен был выделить Наркомфин, основываясь на расходных статьях правительственного бюджета в целом. В конце концов 200 тыс. руб. было выделено "в распоряжение Наркомпроса для нужд ЦКУА", что можно расценивать как победу "идеи Рязанова". Для сравнения:

59

на установку памятника К. Марксу на кладбище в Лондоне был выделен 1 млн руб.



В пункте "б" короткого постановления содержалось поручение "А.В. Луначарскому созвать совещание из представителей Народного комиссариата просвещения, Председателя Центрального Комитета по управлению архивами - т. Рязанова, специалистов по назначению Народного Комиссариата народного просвещения и представителей заинтересованных ведомств для выработки детального проекта организации Центрального управления архивами, а также и в особенности проекта реорганизации всего библиотечного дела по швейцарско-американской системе" 58. С.О. Шмидт обратил внимание на то, что вопреки Покровскому, который в записке Совнаркому с просьбой поставить этот вопрос на обсуждение 26 апреля называл Рязанова всего лишь "главно-уполномоченным по реорганизации и ликвидации архивов, находящихся на территории Петроградской коммуны", в постановлении СНК он именуется более высоким титулом: "председателем ЦК по управлению архивами". Но все-таки главным положительным итогом этого заседания для Рязанова и ЦКУА стал факт официального признания правительством этого ведомства в качестве общероссийского органа управления. Впрочем, не обойден вниманием и Покровский. Их функции разделяются, поскольку Рязанов и ЦКУА концентрируют свое внимание на разработке документов по архивной реформе, а Покровский занимается в Наркомпросе проведением в жизнь мер по внедрению швейцарско-американской системы в библиотечное дело. Почему-то этим вопросом, включая чисто организационные мероприятия по созыву межведомственного совещания по "централизации библиотечного дела", усиленно интересуется В.И. Ленин (во всяком случае, гораздо больше, чем вопросом о реорганизации и централизации архивного дела). Об этом объективно свидетельствуют сохранившиеся документы 59. Впрочем, вопрос о значении личной роли В.И. Ленина в разработке и осуществлении архивной реформы в России в настоящее время утратил актуальность 60.

60

Подготовка соответствующих документов шла, как и прежде, в ЦК по управлению архивами, но после постановления СНК темп работ еще более ускорился. Уже 30 апреля специальным постановлением ЦКУА 61 была образована Комиссия для составления проекта Положения об управлении архивами, в которую вошли архивисты И.А. Блинов, Н.В. Голицын, А.И. Лебедев, А.С. Николаев, историк М.А. Дьяконов, а также представители «книжно-библиотечного дела» — С.А. Венгеров и Д.И. Абрамович. Комиссии было поручено разработать два варианта Положения: 1) при условии ведания одними архивами, 2) при возложении на новое учреждение обязанностей по охране и учету архивов и библиотек. «Проекты, — говорится в протоколе, — признано желательным разослать членам Центрального Комитета».



Уже 8 мая на заседании ЦК по управлению архивами заслушивается проект Положения «в первом чтении», обсуждение продолжается несколько дней. Наконец 17 мая, на-заседании, которое вел Платонов, состоялось обсуждение проекта Положения «во втором чтении», а также короткого текста препроводительного декрета к нему. Однако возникло неожиданное препятствие, изменившее ход дискуссий. На этом же заседании Д.И. Абрамович (представитель Публичной библиотеки) и С.А. Венгеров (представитель Книжной палаты) заявили, что, «дорожа автономией» своих ведомств, они «не желают входить в кооперацию с архивным управлением». В соответствующем постановлении ЦКУА содержится лаконичная запись: «…исключить из проекта «Положения о Главном управлении архивным и научно-книжным делом» упоминание о научно-книжном деле, озаглавив его: «Положение о Главном управлении архивным делом» и оставив в ведение этого Управления лишь те научно-книжные фонды, которые тесно связаны с соответствующими архивами» 62. Собственно, на этом Комиссия, к работам которой на различных этапах привлекались также А.С. Лаппо-Данилевский, С.Ф. Платонов, С.В. Рождественский (Петроград), а в Москве — С.А. Белокуров, М.М. Богословский, СВ. Богоявленский, М.К. Любавский, Ю.В. Готье и др., завершила свою ра-

61

боту. Дальнейшая судьба обоих документов (и Положения, и проекта Декрета) от Комиссии уже не зависела. Документы перешли к председателю ЦКУА Рязанову, который начал трудную борьбу за их утверждение во властных структурах. При этом собственно научная проблематика практически ушла в сторону. В правительстве об этом спорить было просто некому, и все страсти разгорелись вокруг чисто организационно-кадровых вопросов, в содержание которых ученые-"платоновцы", естественно, не посвящались. В свою очередь на правительственном уровне не придавали особого значения результатам теоретических и методических исследований, отраженных в проектах. Может быть, именно этим объясняется то, что вплоть до настоящего времени проекты Положения (сохранилось несколько вариантов его редакций) не опубликованы. Впервые исследовавший их Автократов воспроизвел в 1993 г. два первых пункта по тексту последней редакции, представленной Совнаркому:



"1. Главное управление имеет основной задачей сохранение, учет и накопление архивных и связанных с ними книжно-научных фондов и наиболее целесообразную их организацию в интересах развития русской исторической науки.

2. Главное управление архивным делом ведает Государственным архивным фондом, научно-книжными фондами, с ним связанными, архивами общественных учреждений и учреждениями, перечень которых к сему прилагается".

В приложении к проекту перечислялись все важные очаги русской науки и культуры, которым грозила явная опасность закрытия со стороны новых властей: Археографическая комиссия (просуществовала до конца 20-х годов), Петроградский и Московский археологические институты, где существовали кафедры архивоведческих дисциплин (закрыты в 1922 г.), Комитет по русской иконописи (вскоре прекративший свое существование ввиду массированных нападок "воинствующих безбожников"), Румянцевский музей, расформированный в 1921 — 1927 гг., а также Константинопольский археологический институт (видимо, ГУАД надеялось на его восстановление после разрыва связей с Россией в 1915 г.). Кроме того, назывались: Российский

62

исторический музей (сохранился, хотя в начале 30-х годов был на грани закрытия), Русское историческое общество (закрыто в 1920 г.) и некоторые другие. Последним в списке шел Союз РАД, который закрывался в 1922 г. с целью изгнания из него Платонова, а потом уж окончательно "самораспустился" в 1924 г. 63



Можно сделать вывод, что ГУАД, по замыслу авторов проекта Положения, тем самым принимало на себя роль общегосударственного центра защиты не только архивов, но и "русской исторической науки" в самом широком смысле, как об этом заявлено в пункте первом.

И еще: проект Положения отражал те демократические принципы внутренней организации, которыми руководствовались в Союзе РАД. Права законодательной инициативы, утверждения ведомственных инструкций, "перемещения, разделения и соединения фондов", командирования инспекторов и т. д. предоставлялись Совету. Руководство текущей работой возлагалось на Бюро, но под строгим контролем Совета. Руководитель ведомства не назывался ни его начальником, ни заведующим. Он считался назначенным "центральным правительством" (так авторы проекта предпочитали называть Совет Народных Комиссаров, сохраняя, может быть, последние иллюзии относительно возможной недолговечндсти этой формы власти). Руководителю вменялось в обязанность представлять интересы ГУАД в правительственных сферах, используя "право непосредственного доклада" в качестве "товарища" наркома просвещения, в основном по вопросам финансирования архивного ведомства.

Важной особенностью архивной доктрины, заложенной в основу проекта Положения, было выделение наряду с Государственным архивным фондом (совокупностью архивов правительственных учреждений) параллельной структуры "архивов общественных учреждений". Только сегодня можно оценить глубину этой идеи, предполагавшей, по существу, "многоуровневую" систему архивов на демократической, строго легитимной основе и наличие различных форм собственности.

63

Однако проекты Положения в конечном счете так и остались без движения в архивных фондах.



В кругах архивистов наивно полагали, что все разделяют абсолютно бесспорную для них мысль о том, что тратить время на излишние дискуссии уже нельзя. Свое выступление на совещании 27 — 28 мая 1918 г. Д.Б. Рязанов не случайно начал со слов о том, что проект архивной реформы не представляет собой чего-либо принципиально нового по сравнению с проектами Н.В. Качалова и Д.Я. Самоквасова 64. Просто дальше откладывать ее осуществление нельзя. По общему мнению архивистов и историков, "реформа архивного дела, не представлявшая идейно ничего нового, поскольку о ней не первое уже десятилетие думали и писали лучшие знатоки архива в России, нетерпеливо и упорно добиваясь осуществления ее, к моменту создания декрета оказалась до крайности необходимой, и уже не только по принципиальным соображениям. Катастрофическое положение многих архивов, оставшихся без всякого призора после ликвидации ведомств, требовало немедленной помощи чисто практическими мерами, и притом в государственном масштабе" 65.

Кроме того, разработчики проектов реформы старались учесть опыт не только отечественного, но и зарубежного архивного строительства. Они пользовались библиотекой Союза РАД, которая насчитывала свыше 100 названий книг по архивоведению, включая переводную литературу. Князь Голицын, к примеру, сам отредактировал перевод с итальянского языка Положения об управлении итальянскими государственными архивами (1911, с добавлениями 1916 г.). Имеющийся материал обобщался в виде научных докладов; например, молодой, рано умерший энтузиаст архивного дела В.В. Снигирев выступил перед своими маститыми коллегами с докладом "Западноевропейское архивное законодательство как материал для устроения архивного дела в России" 66. Самое пристальное внимание уделялось опыту архивных преобразований времен Великой французской революции, провозгласившей три основных принципа (скорее лозунга) нового архивного устройства: 1) "управление публичными архивами в общегосударственном масштабе",

64

2) "признание государством своей ответственности за документальное наследие прошлого", 3) "принцип доступности архивов для общественности" 67. Изучалась и практика централизации французских архивов. Все это было учтено в российских проектах, и архивисты надеялись на понимание со стороны новых властей.



Однако Рязанову пришлось преодолеть очень серьезное сопротивление со стороны руководителей двух наркоматов — вначале П.П. Малиновского, возглавлявшего весной 1918 г. Наркомат имуществ Республики, а затем Г.В. Чичерина (НКИД) и М.Н. Покровского, назначенного в конце мая 1918 г. заместителем наркома просвещения. Сам нарком А.В. Луначарский в этих спорах активной позиции не занимал. Суть споров менялась в зависимости от административного положения оппонентов и только в случае противоборства с Покровским (главным образом), а также с Чичериным (в меньшей степени) носила принципиальный характер.

Малиновский претендовал на то, чтобы единолично возглавить в рамках своего наркомата некий гигантский "музейно-библиотечно-архивный центр". Кроме того, он же выдвинул идею об организации Центрального музея великой русской революции "путем сосредоточения документов из всех архивов, могущих иметь отношение к этой задаче", что было прямым посягательством на идею централизации архивного дела и принцип недробимости архивных фондов. Нельзя недооценивать сегодня эту опасность, поскольку на заседании СНК от 26 апреля 1918 г. именно об этой "идее", очевидно, докладывал Покровский (вместе с Рязановым, выступавшим с докладом о проекте ГУАД). Малиновский переоценил свои силы, выступив против Наркомпроса, и потерпел поражение. Это произошло на заседании Большой государственной комиссии по просвещению 22 мая, на котором Покровский и Рязанов выступили вместе за "отдельность" архивного ведомства, хотя каждый из них преследовал собственные интересы — как в ведомственном, так и в узколичном плане. Однако на расширенном совещании Комиссии по выработке проекта организации Центрального управления

65

архивами, состоявшемся 27 — 28 мая 1918 г. в соответствии с постановлением СНК от 26 апреля, Рязанов и Покровский вступили в открытое столкновение. Этому совещанию впоследствии в традиционной историографии архивного дела будет уделяться непомерно большое внимание; о нем будут писать А.В. Чернов, В.В. Максаков, В.И. Вяликов, А.П. Пшеничный и многие другие, что объясняется стремлением доказать, что проекты Декрета и Положения о Главном управлении архивным делом родились именно в этот день. Поскольку на заседании председательствовал Покровский (он же с конца мая являлся и официальным председателем государственной Комиссии по организации архивно-библиотечно-музейного дела), он как бы автоматически становился чуть ли не главным организатором архивной реформы в России. Поскольку именно большевик Покровский на этом совещании был высшим представителем советской власти, из этого, естественно, следовал вывод о руководящей и направляющей роли партии и Совнаркома в этом благородном деле.



Однако если совещание 27 — 28 мая и заслуживает сегодня внимания, то только с одной точки зрения: как впервые вступили в противоборство идея служения архивов "интересам развития русской исторической науки" (так говорилось в Положении) и идея о преимущественно "политическом значении архивов" (в этом заключалась позиция Покровского). По существу, возрождался спор о гласности и принципах доступности архивов для исследователей. Рязанов отстаивал дух и букву Положения, выработанного учеными из Союза РАД и зафиксированного в нем "платоновцами". Он отстаивал принцип "предоставления полного права без всяких ограничений всем лицам пользоваться архивными материалами", хотя в Положении эта формулировка не так категорична. В ответ Покровский высказал практически сомнение в лояльности Рязанова по отношению к советской власти, поскольку он якобы сам объективно играет на руку ее противникам. Он утверждал, что рекомендовать для работы в архивах частных лиц должны не только ученые общества, но и государственные и "частные" (имелись в виду партийные) организации. Общие дискуссии перешли в конкретную плоскость:

66

быть ГУАД в системе Наркомпроса на правах "научного" ведомства или же составлять отдельное бюрократическое ведомство в системе ВЦИК или СНК. Вопрос был решен только через два дня, 30 мая, на заседании Большой государственной комиссии по просвещению. В конце обсуждения Покровский уступил Рязанову, но все-таки настоял на том, чтобы из проекта Положения был изъят пункт, устанавливающий право непосредственного доклада Совнаркому "со стороны председателя Совета ГУАД". Тем самым он надеялся держать это учреждение в жестких рамках партийного и ведомственного контроля.



Более трудным оказался вопрос с отказом наркома иностранных дел Чичерина согласиться с обязательной передачей в Государственный архивный фонд всех документов, законченных делопроизводством к 25 октября (7 ноября). Он настаивал на том, чтобы каждое ведомство само определяло срок хранения документов в своем распоряжении, исходя из собственных деловых интересов. Большая государственная комиссия 30 мая оставила право решения по этому вопросу на усмотрение Совнаркома. Подготовленные в таком противоборстве и в условиях огромной спешки проект декрета "О Главном управлении архивным делом" и проект Положения о ГУАД были доложены Рязановым на заседании Совнаркома под председательством Ленина. Первая попытка оказалась неудачной. В постановлении СНК (протокол № 128) записано: "Предложить той же комиссии представить завтра же как проект, так и все поправки к нему в письменной форме и за подписями председателя комиссии или лица, внесшего поправку" 68.

Уже на следующий день, 31 мая 1918 г., Рязанов представил все требуемые документы. Теперь их рассмотрение поручено так называемому Малому Совнаркому, который действовал на правах рабочего органа (комиссии) СНК с 26 марта 1918 г. и был известен как Малый совет, подготовительная комиссия СНК, "вермишельная комиссия" и т. д. Здесь председательствовал юрист М.Ю. Козловский, а к участию в заседаниях привлекались опытные специалисты по финансовым, административно-управленческим и другим важным аспектам оформления

67

нормативно-юридических документов, которых так не хватало при подготовке соответствующих материалов в Союзе РАД и ЦКУА. В результате работы МСНК (вместе с Рязановым) из проекта декрета "О Главном управлении архивным делом", состоявшего из девяти пунктов, и обширного Положения о ГУАД (19 пунктов плюс приложения), был составлен один общий документ из 12 пунктов, который после утверждения на Большом Совнаркоме протокола № 47 заседания Малого Совнаркома в тот же день, 1 июня 1918 г., подписали В.И. Ленин, В.Д. Бонч-Бруевич и Н.П. Горбунов.



Так в конечном счете родился декрет "О реорганизации и централизации архивного дела в РСФСР". В результате "коллективного творчества" он приобрел вид декларации, состоящей из коротких программных тезисов, в достаточно общей форме отражающих суть новой организации архивного дела в стране. Естественно, что это сразу же открыло возможность самого различного его толкования.

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   13


База данных защищена авторским правом ©ekonoom.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница