Поэзия Вера Агаркова Танцор буто




страница1/25
Дата10.05.2016
Размер5.42 Mb.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   25
Поэзия
Вера Агаркова
Танцор буто

Здесь не страшно и здесь — не больно:

я забыла, где боли край,

в мирном Питере всё спокойно —

город выстрадал этот рай.
В мирном Питере — дождь, а дома…

дома — реки с кровавой пеной,

дома — поле не пахнет сеном,

дома — поле клубится паром

жаркой бойни, скосившей злак…
Дождь без устали — это знак:

кровь не высохнет, сель не кончится,

дом потоками унесёт.

будут — грязные длиться игрища,

пепел — таять в скупой горсти,

будет — взрыто и будет — выжжено

поле маково до кости.


Пока зверем бездомным тащится

по дорогам моим АТО,

пока допьяна, всласть напляшется

смерть — незрячий танцор буто.

* * *

Двор мой ветхий, дом разбитый,



псинка старая моя,

видишь, папа, наши квитки

«стёрла» мёрзлая стерня,

чёрный ветер ночью грозной

выдул память из щелей,

видишь, папочка, берёзки

наклонились до корней,

стало холодно и жутко

в том краю, где пел наш птах,

в поле выжженном и жухлом —

человечьи кровь и прах.

двор мой милый, дом мой отчий

кто хранит ваш детский сон?


выйду босой, выйду ночью

на чужой хромой балкон —

вижу сквозь туман лохматый

край, измученный войной,

вижу — в поле ангел — папин —

ищет стежечку домой.



Андрей Антонов
Донбассовец

Я снова убит…

Под Донецком,

Донецком,

Донецком

Из винтовки немецкой…



Александр Тиханов
Я не буду убит под Донецком

Из новой винтовки немецкой.

Я не буду убит под Луганском:

Воспитан движеньем стахановским.


Может быть, буду ранен… вполсилы. 

Здесь хранят меня дедов могилы,

Берегут меня скифов курганы,

Где спят предки мои, великаны.


Здесь, на славной русской равнине,

Враг завязнет пусть, словно в трясине.

Не помогут ни пушки, ни танки,

Гнить в земле будут вражьи останки. 


Дует ветер от Русского моря

И несёт до нас песню прибоя,

О Победе в которой поётся.

С этой песней мой голос сольётся.



Михаил Афонин
Лето 2014

Не уйдёт бесследно это лето,

Не исчезнет пухом на ветру,

Нам ещё с тобой довольно света,

А не хватит — с окон пыль сотру.
Не исчезнет вмиг и не растает

То, что и случится не должно,

Ну а если света вдруг не станет,

Я возьму и выдавлю окно.


Закричу туда, где ходят люди:

— Люди, вы сейчас сошли с ума!

Не гоните свет, его не будет,

Будет только мерзкая зима!


Не услышали меня и не узнали,

Отвернулись, будто меня нет,

Гибли под снежинками из стали,

Убивали, но тушили свет.


Знаю, что один всегда неслышен,

Потому в окно и не кричу,

Я спокойно выхожу на крышу, 

Я молчу, я жгу свою свечу.



Денис Балин
Русское поле

Тут можно рубли не менять,

не прятать во рту глагол.

Не надо на ять обзывать

поля, где бывал монгол.
Ты Бога в ночи попроси —

пусть Он не забудет про нас

в бескрайних просторах Руси,

где черное небо и квас.

 

Мы веруем в чудо всерьёз,



своих избираем вождей,

нас кутает зимний мороз

и летняя зелень полей.
Берёзовой зебры стада

стоят через ямы дорог,

их давят вокруг города

подошвой бетонных сапог.


Вот милая родина — дом,

вот церковь моя, а вот крест.

Сыграй мне сегодня о том…

Сыграй мне, военный оркестр.



Ирина Бауэр
Сон Паулины

Ты остался в смолистых разливах весны

среди сосен, на дрожащих ладонях земли.

В редкой зелени — грубая сила.

Я напрасно к вознице ходила,

я напрасно стояла в сиротской Степи

рябь весеннюю в небе стелила.

Уезжает повозка по первой крови

тощих труб отрешенья от мира.

Сгинь, сердце, на Млечном пути!

Не нужно сто жизней, в одну все вмести!

Возница смеялся тогда надо мной:

— С дороги! Кедр умер! Теперь он не твой!
Баллада

Любимая в ризах, незрелой пшеницей укрыта,

Невеста вечная скифской степи.

Твое отраженье собрал я

в плавнях красных лиманов,

где зерна полыни как свечи горят.

Любимая! Строю мост над бездольем миров,

Над великой небесной купелью,

Опоясанный пьяною нитью дорог мирозданья,

Жду твоего возвращения, вечная странница.

Кольца обручального замкнутый круг,

Белых бинтов подвенечное платье —

Станет залогом любви.

Любимая, жив я! Прости…



Андрей Бениаминов
С добрым утром...

Чуть дрожит рассвет. Разгоняя мрак,

солнце лезет вверх и слепит глаза:

С добрым утром, мой недобитый враг.

Я в дозоре, значит, стрелять нельзя.
И не знаю, рад тому иль не рад,

что вчера тебя не поймал в прицел…

Нас прошедшей ночью утюжил «град» —

два «двухсотых» рядом, а я вот — цел.


Я лежу, оглохнув от тишины,

и жую травинку, чтоб не курить,

а на той, другой стороне войны,

мой заклятый враг продолжает жить.


С ним росли бок о бок, в одном дворе,

и играли в прятки, в войну, в футбол:

невдомёк играющей детворе,

что один «кацап», а другой «хохол».


Старый дом разрушил шальной снаряд,

там погибли дочь моя и сынок...

— С добрым утром мой недобитый враг.

Мне осталось только спустить курок.



Юрий Беридзе
Сепаратист

Когда осела пыль от взрыва,

над домом дым завис, когтист...

Мужик спокойно, без надрыва,

сказал, что он — сепаратист…

Что он до смерти неизбежной

отныне — ватник, колорад,

но он не примет незалежность,

которую вещает «град»,

в которой войско атакует

не вражий дот, а дом в саду…

Не примет неньку он такую —

ни подобру, ни по суду,

не примет ни за что на свете —

уж лучше сразу наповал…

Сказал мужик: вот Бог — свидетель,

и крест на этом целовал…
* * *

Мой сын уходит на войну,

а небо плачет над Говерлой,

и ветры, вспомнив старину,

уныло тянут «ще не вмерла»…

А сын и без горилки пьян,

хороший мальчик, но упрямый,

мне говорит: «ну что ты, мам?» —

и, спохватившись: «Що ты, мамо?»

А что я, що я — кто поймёт,

когда и сын понять не хочет…

А над Говерлой — не налёт,

гроза раскатисто грохочет…

И я молчу, почти сомлев,

и на пол падает икона,

а ветры тянут свой напев

про «ще не вмерла» похоронно…
На двоих

Нас с тобой не обманули —

все как обещали:

вот тебе хватило пули,

мне кусочка стали…

Оба мы легли, где вышло,

оба — небезгрешны,

над тобою плачет вишня,

надо мной — черешня…

Над тобой заплачет мати,

мама — надо мною…

Горе в доме, горе в хате —

черной полосою…
Химера
Вот пуля пролетела и (помните?) ага…
Один,

спасая тело, ударится в бега,

другой

(другим наука?



но боже, боже мой…)

ухватит


каменюку — и в бой (такой герой!)…
Он

самых честных правил

(а тот, кто там — не прав!),

дробит


брусчатку в гравий —

и в крик: «Героям слав…»


Горит майдан, пылает — и рушится страна…

Что говоришь — больная? И вылечит война?


Вышивка

Там, где нынче в полях вышивают узор

не стежком, а свинцовыми швами,

там «Игла», и для ангелов тоже резон

для отмены полётов над нами…

Но с нелётной погодой не могут они

примириться — и гибнут без счёта…

И идут по стране окаянные дни,

и на небе зияют пустоты,

а узоры, кровя, покрывают поля,

прошивают навылет живое —

и глядит в небеса мертвым взглядом земля,

и молчанье её — гробовое…
Спасы на Крови

На серой ткани мешковин,

как шрамы, грубые плетенья…

Кто звал вас, спасы на крови,

в когда­то мирные селенья?

Вихрастый хлопчик не встаёт,

ему июль уже не нужен —

он выпит смертью до краёв,

до ложа мягкого из стружек,

до каменеющих в слезах

отца и матери над сыном,

до слов, которых не сказать —

они из горла кровью хлынут…

Анна Вечкасова
* * *

А «скорая» меня не довезла,

напрасно била об асфальт колёса.

В единый миг я стала безголоса

среди руин и битого стекла.
Подумайте: молчать! А что осталось?!

Не видеть мир, не трогать и не слышать,

как бисер, дождь рассыпался

по крышам…

Опять не повезло — какая жалость.
* * *

Она близка и набирает силы,

Нещадно рушит семьи и дома.

Она копает свежие могилы,

Землёю засыпает их сама.

Имён ей много на планете дали.

Невежество моё прошу простить,

Одно я имя чётко знаю — Кали.

Его навряд ли можно позабыть.

Но как её вы там ни назовёте,

Страшна была в любые времена

В своей простой чудовищной работе,

Безжалостная женщина — Война.

Людмила Гонтарева
Молитва

Услышь нас, Господи, мы — живы,

пошли на землю свой конвой

гуманитарный. Тянет жилы

сирены вой и ветра вой…
Поверь нам, Господи, мы — люди.

В братоубийственной войне

за всех солдат молиться будем

на той и этой стороне.


Прости нас, Господи, мы серы

и сиры в глупости своей.

В родной земле греша без меры,

мы просим процветанья ей…


Спаси нас, Господи, мы слабы:

от минометного огня,

стрельбы и ненасытных «градов»,

мы сами не спасем себя.


Спасибо, Господи, мы — живы…
* * *

Когда закончится война,

я упаду ничком на землю.

Пусть зарыдают в проводах

ветра — я больше не приемлю
испуга в солнечных глазах

бинтованных крест­накрест окон.

Теперь пусть радует гроза

оранжевым разрядом тока.


Пускай тяжелые идут

машины по вечерней трассе.

Мы забываем про войну —

их гул не страшен, не опасен…


Мы забываем о войне,

мы забываем, забываем…

О жесткой танковой броне,

о беженцах в июне­мае,


о развороченных телах

на площади кровавом блюде

и о безжалостных словах

должны забыть… но не забудем.

* * *

Боже, раскрой над домом моим



синий зонт небосвода

и слезы смахни с окон­глаз радуги полотенцем.

Тот материк, где я есмь,

открыто встречает восходы

и провожает беспечно составы со станции детства.

А писем не стоит ждать:

листовками листопада

кружится моя печаль, чтобы заполнить сцену.

Есть вечера светлый час — и ничего не надо.

В мире царит покой — тих, одинок, бесценен…

До Вечности только миг.

Качаются занавески.

Негромкий огонь свечи ещё вдыхает мой голос.

И беспокоит лишь взгляд

мальчика с древней фрески,

что под прессом времён морщинами раскололась.



Ирина Горбань
* * *

И была в этот день война,

И горючими слёзы были.

Выли пули и бабы выли,

Исчерпав злую боль до дна.
А на дне был скупой мороз,

Или слёзы скупыми были,

Мы войне сто дорог закрыли,

Чёрт её в этот день принёс.


И была в мёртвых пулях злость

Или месть, только злости — больше.

От Донецка до самой Польши

Горя большего не нашлось.


Да и меньшего горя нет.

Плачет день. Или плачут бабы.

Если скажут: «Иди!» — пошла бы,

Отвела бы детей от бед...


Закричать в небо

Если уши зажать ладонями

И зажмуриться очень­очень,

Закричать, чтобы люди поняли:

Нет рассветов, а только ночи.
Если жизнь в одночасье рушится

И не видно нигде просвета,

Где земля — голубая сушица —

Вдруг погрязла в чужих советах,

Захлебнулась слезами горькими,

Взорвалась, пошатнулась домом,

И судьба небольшими горками

След оставила, стала долом.


Знайте, люди, она не вертится,

Встала дыбом, скулит убого.

Все выносливы, если терпится,

До предела, до веры в Бога.


Раненый ландыш

Горе не знает границ,

Взрывы границы стирают,

А у Донецких окраин

Ландыши падают ниц.
Взорваны души и мир,

Взорвано всё первоцветье,

Криком заходятся дети,

Эхо взорвало эфир.


Нет ни конца, ни начал

Всепоглощающей боли,

А на окраине поля

Раненый ландыш молчал...


«Ежи» и ёжики в тумане

Моим ополченцам. Мужикам настоящим.

Ну, какая мечта

о каком­то тумане?

Ни ступить, ни пройти —

всё «ежи» да «ежи».

Под ногами трава

без имён и названий.

Ночь.


Луна.

Снова ёж.

И вокруг — миражи.
Где­то танк у обочины —

дулом в Планету,

Где­то ров, по которому

бродит Луна.

Это лето ушло,

будто не было лета,

А вокруг — то ли мрак,

то ли слёз пелена.


Бабье лето раскрасило

лес и дубраву,

В паутине — растяжки.

Осенний сезон.

А ежам всё равно,

кто находится справа,

Если слева из церкви

плывёт


перезвон.
Живые календари

Когда устали все календари

Листать за днями дни, за датой даты,

И вторник ни о чём не говорит,

Но четверги, слепые коменданты,
Последних дней открыли вдруг глаза,

Что жизнь людей — оторванные листья.

Я помню: кто­то грамотный сказал,

Что у войны предназначенье — лисье,

Но не поверю. Жёсткий здесь посыл:

Шакальи стаи по дорогам бродят.

У Смерти не забрать тупой косы,

Но ходят слухи о серпе в народе.


Спасибо — не о молоте жужжат.

Какой резон искать в глазу соринку?

Вдруг слышу: над погибшим, в гаражах,

Рыдает календарная картинка.



Ирина Гусева
Город­тезка

Донецку ДНР 2014 г.

Потерян страх, и детская рука

Видна из­под кровавой распашонки.

К чему, зачем и для кого война?

С оружием мальчишки и девчонки.
Под залпы сон, под канонаду ужин,

И черные от гари небеса.

Кому­то этот х<а>ос точно нужен,

Горят поля, стоят в дыму леса.


Потерян страх, и люди по привычке

Идут по тротуару под обстрелом.

А на газоне девочка с косичкой

И лужа крови — жизни под прицелом.


К чему, зачем и для кого война?

С оружием мальчишки и девчонки…

Потерян страх, и детская рука

Видна из­под кровавой распашонки.



Вадим Гусев
* * *

Затихло. Дым повсюду веял,

Накрыв разрушенный квартал.

В проемах сорванные двери

Скребли металлом о металл.

В ушах еще звенели взрывы,

Во рту царапался песок,

Волны погибельной порывы

Ушли грозою на восток

И, встав спиной к далеким вспышкам,

Приладив сбоку пулемет,

Стихи читал седой мальчишка

О том, что в Киев он войдет.
* * *

Выросла ромашка­цвет на краю траншеи,

К солнцу потянулась, к синим небесам.

Лучики над облаком ярко заалели,

Посмотреть на это всё я б поднялся сам.

Я б поднялся, сбросив с ног сапоги истлевшие,

И шагнул бы радостно прямо в дождь грибной.

Где же вы — все павшие, заживо сгоревшие,

Сгинувшие без вести сразу вслед за мной?
Вслед за мною встали вы, рать единокровная,

Кто перекрестившися, кто и с матерком.

Так и полегли мы все в это поле ровное,

Где трава колышется свежим ветерком.

Выросла ромашка­цвет, золото душистое,

Ты не рви её в венок, дочка, подожди.

Видишь, лепестки её смотрят в небо чистое —

То медаль наградная на моей груди.



Дмитрий Дарин
Подвал

Нацизм — это дети в подвале!


Как кровь из незакрытой раны,

Из государственных речей

Польется «правда» палачей

От бесноватого Майдана.


Кто им сказал, что им по силам

Идти на Бога и людей,

А чтобы целиться в детей

Уж так бесила их Россия?


Покрыта язвами воронок

Вчера цветущая земля —

Убить любого москаля

Пришел майдановский подонок.


О, если б эти суки знали,

О, если б кто­то им сказал,

Как смотрят детские глаза

В глухом захлопнутом подвале.


Война — не новости с экрана,

Зовет к отмщению скорей

Плач почерневших матерей —

Проклятье буйного Майдана!


И если кто­нибудь попросит

Сказать, за что я сердце рвал,

Отвечу так — за тот подвал,

Где плачут дети Новороссии!



Нина Дернович
В ОГНЕ

Сорвала близкая родня

Семьи подношенное платье.

А кочковатая стерня

В предчувствии беды — пылать ей.

Горят посёлки и поля,

Рыдают окна изб и травы.

Огонь и дым. Сердца болят

От стрельб коричневой оравы.
Стащили платье у страны —

Никчемность оголилась сразу,

И ощетинились мослы

Без крепких и надёжных связок.

Пожарище со всех сторон.

Кто сможет и пожар потушит?

Беспомощно пылает дом,

Донбасс, и наши души.


Отары пастуха винят:

Не разумеет их, голодных.

Сменивший — сразу на коня

И убивать всех неугодных.

Но ярь огня пора унять,

Понять — овины в чём повинны?

Горит стерня от ячменя,

Луганск, Донецк, вся Украина.



Вадим Десятерик
* * *

Напишите стихи про войну,

Так, чтоб не было лишних фраз.

И молю, не порвите струну,

Ту, что соединяет нас.

Подберите такие слова,

Чтобы души смогли летать.

Чтобы вера осталась жива,

Не теряла ребенка мать.

Чтоб отец возвратился домой

Со щитом, на белом коне.

Чтоб не гибли на передовой,

Те, кто верен своей стране.

И свяжите весь буквенный ряд,

Так сподручнее изучить.

Может, пушки тогда замолчат

И дадут нам спокойно жить.

Я прошу, не порвите струну…

Это просьба, а не приказ.

Напишите стихи про войну,

Так, чтоб не было лишних фраз.

Анна Долгарева
* * *

В этом крае каждую безымянную реку

называли Черной. И человеку

выживать было сложно. Выжили полукровки,

привыкшие жить в болотах, у черной кромки

неба с болотом. Проросли цветами,

желтыми, безымянными; и кустами

с красной кожей, растущими у дорог.

Черные реки и черные нити отмеряли каждому срок.
Я иду к тебе через каждую черную реку.

Сквозь закрытые веки, вбирая мартовский снег.

собирая боль, что отмерена этому веку,

каждой бабе, потерявшей любимого на войне.

Я иду к тебе, истирая железные сапоги,

изгрызая железные караваи, и я сильней,

чем вот эта тьма, в которой не видно ни зги,

чем вот эта боль, где теряют любимейших на войне.


Я иду к тебе по желтым цветам да по черным рекам,

я вобрала всю боль, что отмерена человеку,

я иду по болотам да через степь и холмы,

набегает с юга солнце волной лучевой.

там, за гранью, я тебя встречу, и будем мы,

я иду к тебе, и не кончено ничего,

ничего еще не кончено, ничего.
* * *

Как мы играли, не ведая, что творим,

как мы сочиняли, не ведая, что творим,

а теперь стоим перед ликом Твоим

посреди разрушенных городов,

небосвод широк, небосвод багров,

и стоим такие маленькие перед бу­ду­щим,

и, как новорожденные, пищим,


потому что это все мы тут наиграли,

а за нами не пришли, не убрали,

по попе не надавали, некому стало,

на кровати больше нет одеяла,

и стоишь тут в дыму, в мазуте и в сале:

это ж мы тут все наиграли,

я и Ванька из дома через дорогу,

да играли, вроде, совсем немного,

а у черных домов проломлены крыши,

и они дымят, и шныряют мыши

по развалам и, кажется, едят кого­то,

Ванька лег, не выпустив пулемета,

с вражеской нашивкою — как же мог,

надо маме его написать письмо.


И стоит Иван­дурак посреди войны,

и Ивасик­Телесик стоит посреди войны,

незасеянные степи обожжены,

города разрушены и черны.


Только в синем небе, большом и светлом,

бесконечно далеком от земли и смерти,

все летят гуси­лебеди, белоснежны у них крыла,

и, как раньше, песня у них светла,

и ложится небесный пух вместо зимних вьюг,

укрывает землю искромсанную твою.


* * *

В город пришла война.

В город ложатся мины.

В городе разорвало водопровод,

и течет вода мутным потоком длинным,

и людская кровь, с ней смешиваясь, течет.


А Серега — не воин и не герой.

Серега обычный парень.

Просто делает свою работу, чинит водопровод.

Под обстрелом, под жарким и душным паром.

И вода, смешавшись с кровью, по улицам все течет.
И, конечно, одна из мин

становится для него последней.

И Серега встает, отряхиваясь от крови,

и идет, и сияние у него по следу,

и от осколка дырочка у брови.
И Серега приходит в рай — а куда еще?

Тень с земли силуэт у него чернит.

И говорит он: «Господи, у тебя тут течет,

кровавый дождь отсюда течет,

давай попробую починить».
* * *

На самом деле, бог нас оставил всех,

в каждом селе и городе;

этот век объявлен отпуском бога, и черный снег

замел в феврале поля и покровы рек.
Но этот город, партизаном засевший в степи,

сказал, что к нему известия не дошли,

сказал, что лучше он превратится в пыль,

в траву, и пепел, и соль земли,

но будет жить весь город, и стар, и мал,

как будто бог их ни разу не оставлял,

как будто никто их ни разу не предавал.
И с неба падают черные лепестки,

и воды отравлены здесь у каждой реки,

но город живет, обнимая детей своих,

как будто бог никогда не оставил их,

и бог никогда не оставил их.

Василий Дунин
Донбасс­2015.

После бомбёжки

Пусты оконные глазницы,

обожжены глазниц ресницы,

немой укор густых дымов

из изувеченных домов.

Печаль руин людских идиллий —

по тем, кого они ютили

и чей светильник вмиг задут

в их райском ждущем их саду.

Совсем не мраморные стелы —

стоят обугленные стены,

от копоти вины смуглы:

не заслонили, не смогли...
Исход от войны

У страха глаза — как жарки2:

ни черных, ни синих, ни карих;

в завязке кроссовок шнурки

по ходу сбивают пыль гари…
Бежит на вокзал марш­бросок

совсем не военных нарядов

с оглядкой на дом — хоть разок —

под гром несалютных снарядов:


кварталы безлюдных квартир

слезятся глазами окошек,

и воет под грохот мортир

кортеж провожающих кошек.


  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   25


База данных защищена авторским правом ©ekonoom.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница