Обществознание большинства 9




страница2/6
Дата09.05.2016
Размер1.33 Mb.
1   2   3   4   5   6

2. К ГЕНЕЗИСУ СОЦОЛИГАРХИЗМА
Революция в октябре 1917 г. по ее историческому содержанию и значению ─ по характеру движущих сил, сущности власти, по направлению, сообщенному ею социально-экономическому развитию страны, по ее воздействию на всемирно-исторический процесс ─ была Великой социалистической пролетарской революцией.

Справедлива ли, однако, такая оценка в свете более чем полустолетнего опыта, в свете непреложных фактов перерождения социально-экономической структуры, созданной революцией, в соцолигархизм, этот антипод социализму, социалистической демократии? Не реалистичны ли оценки социал-демократических критиков большевизма ─ Каутского, Плеханова, Mapтова и многих других? Они, как известно, расценивали Октябрьскую революцию как бланкистский выкидыш истории, обрекавший Ленина и большевиков на полное поражение в их борьбе за социалистические цели. Или буржуазных критиков, котoрые в Октябре видели тoлько русский феномен, стечение обстоятельств, вызванных проигрышем войны? Разложение царизма, феодально-капиталистической верхушки общества, разруха, голод, стихийное возмущение невежественных озлобленных масс народа, новый пароксизм извечной борьбы крестьянства за землю, противоречия между угнетенными и угнетающей нациями империи ─ все это толкало Россию в руки произвольной диктатуры, далекой от социализма.

Не был ли Октябрь, как полагают иные экономисты-историки, по его сущности крестьянской революцией, новым взрывом вековой борьбы крестьянства за землю и волю, переплетенной с элементами преждевременной пролетарской революции, но с несравненно меньшим у последней потенциалом движущих ее сил и потому не определявшей общее социально-историческое содержание Октября, хотя она и облекла его в пролетарские социалистические одежды с идеологической стороны? Не оставался ли Октябрь и в этих одеждах по своей сути, по историческим закономерностям революцией русских крестьян?

В свете исторического опыта все эти и подобные им вопросы вовсе не лишены серьезных оснований. Однако же мы все же поддерживаем концепцию Октябрьской революции как революции социалистической. Но как же это увязывается с тем историческим результатом, к которому пришла Россия, с утверждением соцолигархизма?

Это вскрывает анализ исторического процесса в целом, сущностных факторов этого процесса, гаммы возможных направлений его развития, сочетания объективно возможного, необходимого и случайного в его протекании.

Под громовые удары всероссийского катаклизма, на руинах царизма, сметенного стихийным взрывом февральской революции, в условиях растерянности и бесплодных метаний анемичной власти блока буржуазии и мелкой буржуазии городов, не способного решить ни одного неотложного вопроса спасения страны, необыкновенно быстро (даже по революционным меркам) сложился и окреп политический блок рабочих, солдат, большей части крестьянства (по преимуществу мало- и среднеимущего), трудящегося городского люда и известной части демократической интеллигенции, возглавляемой социалистической партией большевиков. В немногие месяцы, от февраля до октября 1917 г., этот блок превратился в определяющую силу, которая и совершила октябрьский переворот. Природа революции однозначно выступает в совокупности решающих событий.

Во-первых, к власти пришел блок трудящихся классов и слоев населения при гегемонии пролетариата, правящей стала его партия ─ рабочая партия большевиков.

Во-вторых, это была народная революция в точном значении данного понятия (а не бланкистский переворот), о чем свидетельствует сначала быстpая повсеместная, практически почти бескровная (или, как в Москве, достигнутая малой кровью) победа новой власти на громадных территориях Российской империи; далее ─ изумившая весь мир победа новой власти измученного, разоренного, голодного, но неуклонно революционного народа в тягчайшей четырехлетней войне и борьбе с западными и восточными интервентами. Это было бы совершенно невозможно, не будь революция дейcт-вительно народной, не будь созданная ею власть реально прочно и терпеливо поддержана шедшими за ней народными массами.

В-третьих, власть, созданная революцией, была по своей природе демократической диктатурой пролетариата. Диктатурой она была, поскольку опиралась на прямое насилие, не связанное с законом; диктатурой пролетариата, ибо осуществляла ее паpтия пролетариата и Советская власть, созданная рабочими, крестьянами и солдатами; демократической диктатурой, ибо опиралась на прямую непосредственную демократию снизу доверху, на длительно устойчивый подъем революционной политической активности народных масс.

В-четвертых, она в короткий срок единым ударом решила коренную задачу социалистической революции ─ экспроприацию крупной и средней буржуазии ─ и превратила в общенародную собственность решающие средства производства и обмена. С образованием социалистического уклада народного хозяйства было положено начало эпохе перехода к социализму.

В-пятых, были также радикально решены задачи не cnравившейся с ними буржуазно-демократической революции ─ осуществлена бескомпромиссная чистка страны от пережитков феодализма и царизма: ликвидировано помещичье землевладение и хозяйство, земля разделена между крестьянами ("социализация"), уничтожен сословный строй и аппарат царской власти, покончено с феодально-империалистическим колониальным угнетением народов империи и т. д.

В-шестых, было положено начало, при скудости ресурсов того времени, улучшению материального быта трудящихся, и развернулась культурная революция.

В-седьмых, хотя Октябрьская революция и была лишь единственной победившей в то время пролетарской революцией в послевоенном мире, сотрясавшемся первые несколько лет волнами революционного подъема и взрывами пролетарских революций, она оказала громадное непреходящее воздействие на мировой революционный процесс, на течение всемирной истории.

Решение всех этих задач (кроме общедемократической, специфически крестьянско-революционной) принципиально выходит за рамки даже самой радикальной крестьянско-демократической революции. Они, вместе взятые, образуют классическое содержание пролетарско-социалистической революции. Это и есть свидетельство того, что Октябрьская революция по ее решающим движущим силам и социально-историческому ее смыслу, а не только по ее идеологическому самосознанию, идеологическим одеждам или по скоропреходящим политическим формам, была революцией социалистической. Крестьянство было одной из могущественных движущих сил, но только как союзник ее решающей силы ─ пролетариата ─ реального и безраздельного гегемона революции. И потому это была социалистическая революция и по социальному содержанию, и по политическим формам, и по исторической миссии. Конечно же, все это сочеталось со многими специфически историческими русскими особенностями, которые налагали глубокую печать на весь революционный процесс, но его сущности это не изменяло.

Какие же исторически объективные возможности социально-политического развития страны открывала эта революция? Какие противоречия заключали в себе эти возможности? Какие социальные силы стояли за каждой из возможностей?

Объективно были возможны три принципиально различных пути социально-политического развития, становление трех типов социально-исторических структур дореволюционного общества:

последовательно социалистический ─ создание экономического, социального и политического строя социализма; социалистическое преобразование общественных отношений; утверждение развитой демократии бесклассового общества;

путы буржуазной реставрации ─ поражение пролетарской диктатуры либо в гражданской войне, либо в процессе эволюции переходных отношений, возвращение строя капитализма в той или иной политической оболочке (буржуазно-демократической, фашистско-диктариальной, военно-милитаристской);

утверждение соцолигархизма ─ при построении формально социалистического базиса поражение рабочего класса в деле создания адекватной ему социалистической демократической надстройки, прежде всего политической демократии; перерождение диктатуры пролетариата в диктатуру его партии над пролетариатом и другими трудящимися; превращение этой последней в персональную диктатуру и утверждение соцолигархизма.

В реальной истории второй путь ─ буржуазной реставрации ─ оказался нежизненным. Слабая российская буржуазия была сломлена в гражданской войне и не смогла впоследствии оказать сколько-нибудь существенного прямого воздействия на судьбы социально-поли-тического развития страны (впрочем, косвенно, вооруженным сопротивлением революции, развязыванием и ведением длительной ожесточенной гражданской войны, она такое влияние, и немалое, оказала).

Борьба на протяжении полувека происходила и происходит между двумя историческими альтернативами: социалистической и соцолигархической.

Каковы объективные исторические факторы, исторические потенции, на которые опирались возможности социалистической альтернативы? К ним следует отнести:

самую победу революции и утверждение демократической диктатуры пролетариата, возглавленного рабочей марксистской партией большевиков;

победу новой власти в гражданской войне и вооруженной борьбе с интервенцией, что исключило военную реставрацию капитализма;

политический блок большей части народа, доказавший свою силу и надежность выигрышем гражданской войны и победой над интервентами; именно союз рабочего класса с крестьянством делал объективно возможным осуществление в последующем демократических форм диктатуры пролетариата и строительство социализма;

революционный размах социально-политического творчества народа, стихийное развитие форм прямой демократии;

крупная и непрерывно продолжающая возрастать роль профессиональных союзов, их реальное социально-политическое влияние; развитие демократической самоорганизации крестьянства, его гражданская активность;

разрешение национальной проблемы и создание союза национальных государственных образований; развитие национальной автономии и самоуправления;

исторически небывалое по темпам и масштабам просвещение народных масс, создание народной интеллигенции ─ словом, беспримерная подлинная культурная революция;

необыкновенно успешное, превзошедшее всякие ожидания осуществление новой экономической политики, которая объективно могла бы быть дополнена новой политикой создания демократической структуры госу-дарства и демократических форм и институтов гражданского общества пeреходной к социализму эпохи;

послевоенный подъем революционной борьбы пролетариата капиталистических стран; поддержка мировым пролетариатом и демократическими слоями Запада русской революции;

наличие опытной, прошедшей испытания революции и гражданской войны рабочей партии марксистов-большевиков.

В совокупности это мощные факторы, социальные потенции реальности возможной победы социалистической демократической альтернативы. Однако это была лишь одна из альтернатив. Второй, в конечном счете взявшей верх, была альтернатива утверждения соцолигархизма.

К коренным факторам и социальным силам, создавшим возможности победы этой альтернативы, следует отнести:

прежде всего и главным образом тот факт, что пролетарская революции совершилась в крестьянской стране, где темное, забитое патриархальное и полупатриархальное крестьянство составляло около 4/5 населения страны при относительной малочисленности пролетариата (особенно кадрового). Крестьянский океан создавал опасные напряжения в новой послереволюционной структуре советского общества. Крестьянство, связанное тысячами нитей с пролетариатом (многие рабочие ─ вчерашние крестьяне), оказывало на него мелкобуржуазное, антисоциалистическое влияние. Крестьянский человеческий материал (по eгo социально-историческому и психологическому облику) представлял собой превосходный строительный материал дли будущей соцолигархоструктуры;

далее, тот кардинальной важности факт, что Россия была а страной, которая не прошла какой-нибудь, хотя бы начальной, школы политической демократии, что народ не знал никаких демократических институтов. Столетиями взращенная царистско-азиатская идеология ничтожности и полного бесправия личности, деспотического всевластия верхов, их бесконтрольности не могла быть сколько-нибудь серьезно подорвана несколькими месяцами буржуазно-демократических порядков Февраля. Недолгая практическая народная власть пролетариата была далеко не последовательна и причудливо соединена с гипертрофией государственного насилия, массовыми карательными мерами и террористическими расправами (расстрелы заложников, уничтожение бунтующих деревень, массовые жестокие внесудебные преследования классово чуждых элементов по простому подозрению во враждебной деятельности или хотя бы в высказываниях), произволом, самодурством властей, разгулом милитаристско-бюрократического командования массами и т. д. Словом, то, что Россия совершила пролетарскую революцию, не пройдя великой школы политической демократии, было еще одним тяжелым противоречием ее социалистического преобразования;

трагическое значение имело и то, что подавляющие массы населения вовсе не утвердились в правах личности, не знали ее автономии и господства законов ее самоценности. Личность в России оставалась аморфным элементом общины или ─ в гopoдax ─ сословия, чина, она еще не успела оборвать (по крайней мере психологически) порабощавших ее патриархальных связей с "миром", сословием, чиновным классом.

Не оформившаяся, не утвердившаяся в своих правах личность была к тому же опытом веков приучена покорно сносить свое безгласное бесправие, произвол властей, унтерпришибеевщину, раболепствовать перед насильничающими властями. Диктатура же пролетариата и в ее демократических формах первых лет по самой своей сути не была инструментом насаждения правовых начал, правовых действий государства. Логикой борьбы она, как это будет показано ниже, вынуждена была систематически и грубо попирать элементарные правовые начала, а вместе с ними и правосознание личности;

следующее обстоятельство (по месту, а не по значению, реально оно играло если не решающую, то первостепенную роль) ─ партия большевиков, которая сложилась в условиях царского абсолютизма, готовясь к его ниспровержению, в этих особых обстоятельствах довольно абстрактно, упрощенно, можно даже сказать, исторически беззаботно относилась к проблеме политической демократии. Практически она не видела и не осознавала того, что вне политической демократии невозможен реальный социализм (хотя словесные заявления на сей счет и делались). Не видела в действительности того (скажем, забегая вперед, ─ и в этом состоял важнейший урок полувековой истории после Октября 1917-го), что инструмент политической демократии нельзя смешивать с его специфически буржуазными формами использования, что эти последние отбрасываются, а самый инструмент остается, ибо он такое же необходимое завоевание цивилизации, как, скажем, и машинное производство. Без сохранения этого инструмента и социалистического преобразования форм его исполнения одним только преобразованием производственных отношений социализм создан быть не может.

Ленин не раз трактовал проблему '"демократия и социализм", в частности в "Государстве и революции", но не сумел ее поставить сколько-нибудь исторически реально, как проблему политического механизма согласования, сбалансирования интересов различных слоев социалистического общества, исключающего возобновление интересов правящего слоя; он предавался иллюзиям, утопическим мечтаниям о том, что все сумеют и будут "управлять государством" ("каждая кухарка"), а от бюрократии спасет сменяемость чиновничества и его оплата на среднем уровне оплаты рабочих. Будто бы в этом состоит действительная проблема и ее решение.

Внутренние проблемы и трудности на пути социалистического развития были переплетены с не менее тяжелыми внешними проблемами. Большевики шли на Октябрьский пeреворот в убеждении, что это будет лишь первый акт мировой социалистической революции, что русская революция проложит дорогу немедленно за ней последующим пролетарским революциям в Европе, по крайней мере в Германии, Австро-Венгрии, а может быть, и в лагере держав-победительниц. Этим расчетам не суждено было сбыться. Россия осталась единственной страной победившей революции, со всех сторон окруженной странами капитализма. Необходимость строить социализм в одной, к тому же отсталой, стране вызвала глубочайшие противоречия и трудности протекания всего этого невиданного в истории процесса.

Беспримерные тяготы развития русской революции были многократно усилены четырехлетней гражданской войной, иностранной интервенцией, разрухой, доведшей почти до полного паралича хозяйство, голодом, холодом, эпидемиями, массовым бандитизмом, международным экономическим бойкотом и т. д.

Вынужденный военно-коммунистический режим "осажденной крепости" неизбежно толкал к гипертрофии насильственно-диктариальных форм государственной власти. Монополия одной партии при ликвидации деятельности оппозиционных партий сняла всякие ограничения с всевластия, а тем самым и с произвола. Элементарные свободы ─ убеждений, слова, печати, массовых действий, забастовок и пр. ─ были подавлены. Диктатура шаг за шагом лишалась своих демократических форм, а непосредственная народная демократия народных низов, революционное половодье социально-политического творчества масс подрывались, хирели, свертывались. Военно-бюрократическое командование массами, опиравшееся на голое насилие, разрасталось, охватывая все звенья общественной структуры. Растущая злокачественная опухоль бюрократии, удушающей живую политическую деятельность народа, грозила самым основам социалистического развития.

Красный террор ─ вынужденный, но роковой по трагическим политическим последствиям, по воздействию на общественную психологию, ответ на белый террор ─ возводил силу и насилие в абсолют, полностью зачеркивая правовые начала. В ходе борьбы диктатура насилия становилась тотальной; право отбрасывалось как ненужные путы.

Война, тяжелая отчаянная борьба против внутренних и международных сил реставрации на фронтах, сдавливавших пролетарскую республику, вместе с массовым героизмом, самопожертвованием, величайшим взлетом революционного подвижничества народа, его духовных сил взращивала и милитаризм властей, милитаризовала и саму партию, ее кадры, в их числе и кадры старых революционеров. Революционная самодеятельность, демократизм коммунистов-партийцев вытеснялись бюрократическим милитаристским автоматизмом нерассуждающего подчинения. Втягивание в партию новых сотен тысяч, а затем и миллионов, и вовсе не знавших революционно-демократической школы, создавало еще более питательную почву для казарменного автоматизма подчинения и действий.

Паразитировавший на нищете, невежестве, разрухе государственный аппарат, безмерно разбухший и непрерывно разраставшийся под воздействием сверхцентрализма, главкизма, распределенчества, впитав в себя массы старого чиновничества, шаг за шагом бюрократизировался еще в большей мере, чем аппарат партии. Отсутствие всякой легальной оппозиции, подавление самомалейших проявлений политической критики, лишение ее всяких средств выражения (печать, собрания), подавление оппозиции в самой партии ─ все это сняло какие бы то ни было преграды на пути всеохватывающего бюрократизма, произвола, необузданного насилия над трудящимися массами.

Формула Ленина о рабочей власти с "бюрократическим извращением" отражала лишь полуправду, скрывала реальное положение вещей. Бюрократические милитаристские силы в партии и государстве далеко выходили за рамки "бюрократических извращений", они рождали новый социальный процесс ─ процесс складывания общественного слоя, который стоял у кормила власти, в слой, не только проникшийся идеологией, но и упивав- шийся практикой всесилия милитаристской бюрократической машины, абсолютностью, всемогуществом своей власти, волюнтаристским усмотрением, произволом, пренебрежением правом, всякими правовыми началами. Симптоматичны идеи Троцкого времени перехода от войны к миру ─ "милитаризация" экономики, профсоюзов и т. п.

Особенную силу набрали эти тенденции к исходу гражданской войны, когда во всем объеме сказывались последствия массового деклассирования всех слоев пролетариата, физической гибели его кадров на фронтах, апатии, усталости и прямого физического истощения людей, с одной стороны, и дал себя знать глубокий кризис союза рабочего класса и крестьянства, массовый разлив настроений крестьянской контрреволюции, с другой стороны.

Все это лишь усиливало всевластие правящих верхов. Оно сочеталось с закреплением в целости и сохранности, в абсолютной неприкосновенности аппарата насилия и мaссового террора с его кадрами, которые успели в немалой мере переродиться, в силу логики беспрерывных массовых расправ, в некую "красную опричнину", в безыдейную жандармско-полицейскую силу ─ верную опору властвования партийно-государственной бюрократии. Правда, силу эту, эксплуатируя привычную романтическую традицию, пафос революционной самообороны времен первых шагов пролетарского государства, все еще драпировали в одежды чекистских "рыцарей революции".

Развилась общественная психология оправданности массового насилия во всех и всяческих случаях жизни, массовых репрессий, упреждающих возможное сопротивление. Личность, и без того не высоко ценившаяся в России, была и вовсе раздавлена. Садистское всеразрешающее "к стенке" заменяло право и суд. Вместо права воцарилась расправа, едва лишь прикрытая флером "революционной совести", "революционной законности", которыми в лучшем случае управляла слепая классовая ненависть.

Вооруженная братоубийственная классовая война и затопивший страну террор ─ и белый, и красный ─ породили невиданную и неслыханную на Руси жестокость, попрание и растаптывание человека, его достоинства. Общественной нормой стало безусловное верховное одобрение массовых расправ, жертвами которых становились и сами трудящиеся классы, и особенно интеллигенция. А. А. Ахматова гениально сформулировала мироощущение того времени: "Я за любовь платила чистоганом, я двадцать лет стояла под наганом".

В этой полной трагизма и глубочайших исторических противоречий безысходно-тяжелой обстановке окончившейся гражданской войны и складывались начала соцолигархизма. Но пора господства соцолигархии еще не настала. Несколько первых лет после окончания гражданской войны ─ это историческая полоса решительной борьбы двух альтернатив, двух путей развития пореволюционного общества ─ социалистического демократического и соцолигархического.

Исторически реальная возможность взять верх первой из альтернатив опиралась в противовес противоборствующим силам и условиям на мощные социальные факторы. Из кризиса военно-коммунистической экономики страна вышла блестяще за какие-нибудь полтора-два года за счет последовательно проводимой новой экономической политики. Грозивший развалом блок рабочего класса, крестьянства и интеллигенции не только выдержал кризис, но и на новой экономической базе окреп. Это было прямым следствием того, что трудящиеся классы и слои при правильной политике (нэпе) были материально и социально заинтересованы в сохранении Советской власти и социалистическом пути развития. Возникший социалистический экономический уклад представлял собой реальный базис социалистического преобразования общества. Импульсом этого развития служила и владевшая массами социалистическая мессианская идеология, порожденная революцией и закалившаяся в горне гражданской войны и бoрьбы с интервентами.

Социальные силы и объективные тенденции социалистического демократического развития не представляли собой лишь некие аморфные факторы потeнциально возможногo будущего процесса. Как ни далеко зашло перерождение значительных слоев правящей партии, их становление некой предсоцолигархией, в рядах партии все еще преобладали мощные силы, способные и готовые поддерживать социалистически демократический путь развития, бороться против опасности соцолигархического перерождения. Об этом свидетельствует многое: позиция Ленина в последние годы жизни ─ он видел опасность перерождения и обдумывал меры против него; позиция все еще сохранивших свою социалистическую революционную закалку большевистских ленинских кадров; троцкистская оппозиция; рабочая оппозиция, децисты и т. д. Все это хотя и противоречиво, но определенно обнаруживало наличие таких сил.

Конечно, задача перед ними стояла огромная ─ равнозначная нэпу, но в политической области. Дпя того, чтобы социалистический демократический путь осуществился, нэп должен был быть дополнен коренной перестройкой сложившейся в эпоху военного коммунизма политической надстройки ─ созданием демократического режима представителей власти, которая бы реально, по мандату народа, получаемого не одной, а рядом соревнующихся партий, представляла и защищала интересы всех социальных сил, выступающих за социализм, гарантировала бы их интересы надежно, эффективно дей­ствующими институтами.

Словом, новая экономическая политика должна была быть дополнена, органически слита с новой политикой радикальной демократизации власти, перестройкой ее на началах парламентарно-представительных форм диктатуры пролетариата, со свободой и состязательностью партий, стоящих на платформе социализма, свободой слова, массовых политических действий групп населения, свободой печати и т. п. Только так могло быть предотвращено развитие соцолигархизма.

Однако на пути такого развития стояли уже сложившиеся и успевшие набрать силу группы ─ носители соцолигархических тенденций, значительные прослойки, осуществлявшие власть диктатуры пролетариата, которая в значительной степени утратила свои демократические формы и превратилась в диктатуру над пролетариатом правящей партии. Такова была эта уже сложившаяся сила, толкавшая страну по пути соцолигархизма. Иными словами, за ней (диктатурой над пролетариатом) как ее социальный оплот стоял уже более или менее оформившийся слой ─ значительная часть бюрократической милитаристской верхушки власти, которая опиралась на мощный, вышколенный, беспрекословно послушный, не стесненный никакими правовыми нормами, цинически безнравственный, опытный аппарат массового насилия.

Итак, сталкивались, находясь известное время в состоянии равновесия, два пути, за которыми стояло объективно непримиримое глубочайшее противоречие интересов социалистического блока рабочего класса, трудо­вого крестьянства и интеллигенции, с одной стороны, и сложившейся в качестве особого слоя немалой части бюрократической милитаристской верхушки власти, с другой стороны.

Каждая из тенденций имела определенные шансы на победу, каждая из двух возможностей развития могла стать реальностью. Все зависело от того, какой из сил, находившихся во временном и неустойчивом равновесии, сталкивавшихся в обстановке нерешенности, неизвестности исхода борьбы, удастся взять верх. Тут многое, если не все (как это обычно и бывает в реальной истории), решалось случайным сочетанием конкретно-исторических факторов: типом исторических деятелей, стоявших у кормила власти, их умением и намерениями оседлать одну из объективных возможностей развития, пониманием социальных сил инерции и способностью противостоять ей, подручными рычагами власти, оказавшимися в их распоряжении, и т. п.

Истории русской революции именно в этот ее момент, когда скрестились объективные возможности развития и случайные воздействия на них активности действующих лиц исторического процесса, деятельностью которых и могли быть превращены эти возможности в действительность, т. е. когда решался исход борьбы противоборствующих сил, фатально, роковым образом не повезло. Историческая случайность сыграла трагическую роль с судьбами русской революции, подбросив ей в решающий, переломный момент ее развития несчастную смену лидеров: смерть Ленина и приход к абсолютной власти Сталина.

Ленин, решившийся на великий акт введения нэпа, ясно видел (об этом свидетельствуют все доступные изучению документы и материалы) политические и социальные опасности бюрократического милитаристского перерождения. Может быть, когда-нибудь станет известно, что им готовилась новая демократическая политика, радикальная перестройка структуры и форм власти, которая дополняла бы и завершила нэп и обеспечила бы социалистическое демократическое развитие. Но как бы там ни было, если Ленин и был готов к этому, смерть настигла его на пути к возможным его действиям в этом направлении3.

Сталин был плоть от плоти бюрократического милитаристского аппарата. Нельзя сказать, чтобы он сознательно шел к персональной диктатуре (может быть, это и так, но документов по этому поводу мы не знаем, да это и не имеет существенного значения). Решало то, что он был законченным представителем бюрократических милитаристских методов в тех их формах, в каких они сложились в эпоху военного коммунизма и вышли из него. Символ веры Сталина, вся его политическая премудрость состояли в том, чтобы "варварскими методами" (прямого, ничем не стесняемого террора) гнать страну "от варварства к высотам социалистического прогресса". Опираясь на соцолигархический слой, только что нарождающийся, полновластно распоряжаясь аппаратом насилия, Сталин пустил в ход эти методы в невиданных масштабах и с беспрецедентной жестокостью.

Лидеры и слои верхушки, которые были бы способны возглавить социалистическое демократическое развитие, противостоять соцолигархическим тенденциям, были быстро и легко сметены с политической арены. Далее действовала сама себя воспроизводящая, неотвратимо и во все более широких масштабах, соцолигархическая тенденция.

Аппаpат власти еще больше центpализовался и бюрократизировался, железной рукой выкорчевывались остатки демократизма. Олигархо-бюрократические силы и тенденции быстро и надежно консолидировались. Но тем не менее известное время деятельность аппарата власти была направлена на решение объективно социалистических задач создания материального базиса социализма: развитие социализированной индустрии (индустриализация страны), обобществление крестьянского хозяйства и подведение под него современной технической основы, обобществление обмена, вытеснение эксплуататорских элементов города и деревни. При этом, однако же, социалистические задачи уже решались соцолигархическими методами. Трудящиеся классы из субъектов исторического действия, революционно-активных творцов и участников отношений социализма, какими вышли из горнила революции, шаг за шагом превращались в объект грубого тотального бюрократическо-милитаристского принуждения. Индустрия создавалась за счет не знавшего границ наступления на жизненный уровень трудящихся, расточения их сил, здоровья, жизней, вровень с которыми могут разве что идти подвиги первоначального накопления капитала.

Любые проявления протеста удушались. Началась массовая карательная политика против рабочего класса и крестьянства. Апогея полицейско-террористической расправы злобное кровавое натравливание одних слоев на другие достигло в процессе насильственного обобществления крестьянского хозяйства. Так называемая "революция сверху", якобы поддержанная "снизу" крестьянством, на деле представляла собой неслыханное в истории истребление большой части собственного народа, кровавую оргию прямо-таки апокалипсических масштабов. Массовый террор, депортация и физическое уничтожение миллионов крестьян (так называемая ликвидация кулачества как класса), разорение других миллионов крестьян, обрекавшее их на голодную смерть, ─ такова была расправа с крестьянством сталинской олигархобюрократии. Гекатомбами трупов, реками крови, пепелищами и опустевшими вымершими деревнями, заброшенными землями, запустением, как после татарских набегов, оплачивалось "социалистическое" преобразование деревни, коллективизация российского мужика.

Во всех этих трагических событиях и был повинен соцолигархический способ разрешения противоречий переходной экономики в экономически отсталой стране, какой была Россия времен нэпа.

Можно выделить три коренных противоречия этого периода.

Во-первых, страна, которой Октябрьская революция сообщила мощный импульс к социалистическим преобразованиям, объективно должна была в кратчайшие исторические сроки ценой мобилизации всех человеческих и материальных ресурсов создать современный индустриальный потенциал. Без этого не только не могло быть осуществлено социалистическое преобразование страны, но и реально нависла угроза потери ее суверенитета. Разумеется, решение такой грандиозной задачи требовало предельного напряжения сил народа. Было два альтернативных пути ее решения: либо путь социалистический демократический на началах развязывания революционно-демократической инициативы, активности, социалистического исторического подвижничества народа (подобно тому как это бывает в эпохи национальных катастроф, таких, как войны, чему пример ─ гражданская война и война против фашизма), либо, как это произошло, путь соцолигархического насилования народа.

Во-вторых, глубокое противоречие периода состояло в том, что преобладающее в стране крестьянство, которое в качестве класса-труженика шло в союзе с рабочим классом на строительство социализма, в то же время в качестве класса мелкотоварных производителей стояло за свободу рынка, наживы, соблюдения своей выгоды. Нужный стране хлеб и продовольствие оно старалось использовать как орудие выкачивания дополнительных благ за счет города. И это противоречие могло быть решено социалистической демократической политикой рационального эквивалентного обмена; реально же оно решалось соцолигархическим путем брутального насилия над крестьянством (чрезвычайные меры, раскулачивание, насильственная коллективизация).

В-третьих, противоречие заключалось в том, что нэп открыл шлюзы росту нэповской буржуазии и кулачества с их антисоциалистическими тенденциями и установкой на буржуазную реставрацию в перспективе. И это противоречие могло быть преодолено либо социалистической демократической политикой решения проблемы "кто кого" на путях обеспечения экономического превосходства социалистического уклада над буржуазно-кулацким, либо, как это и случилось в действительности; на путях соцолигархической административно-террорис-тической расправы с нэповской буржуазией и кулачеством.

Все эти способы соцолигархического разрешения противоречий экономики нэпа не были безразличны для судеб соцолигархизма; они, коль скоро были пущены в ход, питали процессы роста сил соцолигархизма, окончательного его созревания, упрочения свойственных ему форм ─ и политических, и социально-экономических.

В террористическом разгуле полицейско-мили-таристской, олигархо-бюрократической практики социальных преобразований набирает силу, становится все более всеобъемлющей соцолигархическая тенденция развития. Сложившийся бюрократический милитаристско-полицей-ский аппарат диктатуры над народом обретает прочные формы, разрастается и становится окончательно враждебным трудящимся. Вместе с тем и именно вследствие этого семимильными шагами идет и превращение верхушки этого аппарата в противостоящий, враждебный народу слой соцолигархов.

Народ бедствует и голодает. Рабочему классу натуго затянули пояса, реальная заработная плата доведена до уровня ниже дореволюционного. Крестьянство голодает и миллионами вымирает от голода, брошенное властями на произвол судьбы. (Голод на Украине 1932/33 г. унес семь миллионов человеческих жизней. Эту трагедию с беспощадной правдой, со сковывающим читателя ужасом перед кошмаром преисподней, созданной руками недочеловеков, поведал Василий Гроссман в его новеллах-памфлете о сталинщине "Все течет". Факты этой невообразимой, немыслимой трагедии засвидетельствованы перед всем миром с точностью протокола в мемуарах Хрущева. Но ведь никто еще не рассказал о миллионах погибших крестьян, насильственно перегонявшихся в Сибирь).

В то же самое время властвующая партийно-бюрократическая верхушка от стоического самоограничения, аскетизма 20-х годов, как бы скачком, всего за несколько лет (конец 20-х ─ начало 30-х годов) переходит к буржуазному образу жизни в его самых вульгарных нуворишеских чертах ─ фактические доходы непомерно раздутые, превышающие заработную плату рабочего в десятки раз, специальные пайки и столовые, особые магазины, мастерские, дачи, виллы, специальные курорты, персональные машины, яхты, особые дорогостоящие развлечения, охота, путешествия, специальные школы и даже вузы, специальные больницы и особые кладбища ─ словом, отдельно от народа, за счет народа, против народа. Подлинный пир во время чумы ─ голодного и холодного бедствия народного.

Общественный слой, ставший из привилегированного партийно-государственного аппарата сложившейся соцолигархией, озабочен закреплением своей щедрой доли в государственном пироге, за который он так жадно ухватился.

И тут снова позаботилась история, предоставив в распоряжение соцолигархии аппарат массового насилия. В кровавом безумии сталинских социальных преобразований аппарат этот еще и еще увеличивается и снова перерождается теперь уже в сталинскую опричнину, и вовсе утерявшую остатки прикрывавшей ее красной чекистской окраски.

Каков же трудновообразимый путь массового палачества, насилия над миллионами и истребления миллионов и миллионов людей всех классов и слоев населения проделывает этот аппарат за какое-нибудь одно-единственное десятилетие! Начало 20-х годов ─ расправа с остатками старых российских буржуазных классов и неугодных слоев населения: с дворянством, буржуазией, белым офицерством, сопpотивляющимся крестьянством, бунтующими матросами, казачеством, нацменьшинствами на Востоке. Середина и конец 20-х годов ─ все ширящиеся расправы со старой интеллигенцией, с крестьянством, сопротивляющимся "чрезвычайным мерам", и, наконец, полицейско-жандармские расправы с оппозицией в самой партии (полицейская ликвидация троцкистов, правых, национал-уклонистов ─ тюрьмы, ссылки, убийства), как и со всяким иным инакомыслием, в частности, преследования на религиозной почве, жестокие расправы с сектантами. Конец 20-х ─ начало 30-х годов (о чем уже говорилось), расправа учиненная над миллионами и миллионами русских, украинских, белорусских, кавказских, среднеазиатских и других крестьян. В угаре антикрестьянских оргий и завершается складывание аппарата насилия специфически соцолигархического характера.

Но историческое значение всех этих процессов несравненно существеннее. дело в том, что, осуществляя с помощью массового террора социальное перепахивание страны, бюрократическо-милитаристская верхушка партии и государства сплетается с верхушкой гигантского аппарата насилия и окончательно превращается в соцолигархию с ее соцолигархострvктурой. Диктатура партии над пролетариатом становится персональной диктатурой Сталина ─ выразительницей и защитницей интересов этого нового паразитарно-эксплуататорского господствующего слоя режима соцолигархизма.

Таким образом, не Сталин породил, создал, насадил соцолигархию, а, напротив, соцолигархия, сложившаяся в итоге инерции послереволюционного исторического процесса развития милитаристско-бюрократической тенденции, подхваченной и оседланной Сталиным (после смерти Ленина, который этой тенденции так или иначе противостоял), превратила, в свою очередь, Сталина в единоличного диктатора ─ продукт и орудие соцолигархии. Все это отнюдь далеко не завершило еще исторического мартиролога становления соцолигархии. Породив персональную диктатуру Сталина, соцолигархия открыла кровавейшую страницу своей собственной истории. Персональная диктатура, став политической реальностью, подчиняется своим собственным особым законам упрочения и функционирования.

Она нуждается в монолитной опоре. Из порождения соцолигархизма она должна была сделаться ее демиургом, всесильным создателем. Ее и только ее рукой соцолигархия должна была быть пожалована; старые же кадры соцолигархов должны были быть убраны с политической арены, они обрекались на безжалостное уничтожение: и потому, что они, эти кадры ─ сотни тысяч старых коммунистов, свершивших революцию и отстоявших ее завоевания в вооруженной борьбе, еще сохраняли немалые связи с народом, из-за чего при известном стечении обстоятельств они могли заколебаться, отказав в поддержке диктатору, и потому, что такие колебания, отражая подспудное недовольство масс, реально возникли и в этом слое, хотя и глубоко упрятывались от чьих-либо взоров, и потому, что персональной диктатуре соцолигархизма потребен был иной человеческий материал, чем унаследованный от революции и гражданской войны, ─ материал послушного профессионально образованного карьеристического чиновничества, готового слепо, верой и правдой служить обожествленному диктатору. Этот материал был под руками в изобилии ─ это были крестьянские и мещанские сыновья, получившие образование уже в условиях соцолигархизма. Ко всему этому следует добавить и то, что соцолигархия по самому механизму власти, представляющей ее интересы, нуждается в обстановке террористического запугивания народа, насаждения и поддержания мифов о носителях мнимой опасности, внутренних врагах, на которых и переключается недовольство народа как на якобы виновников во всех его бедах.

Итак, террористическая смена старого человеческого материала соцолигархизма, породившего персональную диктатуру Сталина (впоследствии смешно, фарисейски наименованную трусливо-елейным, раболепным понятием "культа личности Сталина"), новым ─ выходцами из крестьянства и мещанства ─ была неизбежна.

1934─1939 гг. (кульминация периода ─ год 1937 ─ одна из самых кроваво-злодейских вех истории) ─ это период, когда сталинский аппарат террора по прямому наущению и под руководством диктатора расстрелял, замучил, сгноил в тюрьмах и концентрационных лагерях, обрек на медленную гибель от голода и холода в северных ссылках, предал анафеме как "врагов народа" миллионы коммунистов, тех, кто подготовил и совершил революцию, воевал и выиграл войну с буржуазно-дворянской контрреволюцией и интервентами и затем волей исторических судеб осуществил соцолигархическую индустриализацию и коллективизацию и собственными руками утвердил сталинскую диктатуру. Мрачная дьявольская историческая трагедия совершилась. И перед ее лицом померкли кровавые летописи и предания всемирной и, конечно же, русской истории. Аттила, Чингисхан, Иван Грозный, инквизиторы всего мира ─ всем им далеко до Сталина в кровавых деяниях массового истребления людей. Советский народ и люди во всем мире, потрясенные учиненной Сталиным кровавой бойней миллионов своих единомышленников и соучастников, этим истреблением, казалось лишенным смысла, застыли в ошеломлении неведения но, ощущая всю иррациональность и несовместимость происходящего с простейшими началами европейской гуманистической цивилизации, с теми нравственными законами, без соблюдения которых нет цивилизованного общества.

Только лишь террористическая практика гитлеровского фашизма перед войной и массовый геноцид времен войны были аналогом тому, что случилось в империи Сталина (будущему исследователю вообще раскроется много черт родства и взаимовлияний этих двух социально-антагонистических систем).

Исторически социально-политический смысл сталинского террористического переворота состоял в том, что персональная диктатура сбросила с себя тот кокон, в котором она сформировалась: массы превратившихся в соцолигархов старых кадровых партийцев, старый лучший актив рабочего класса и интеллигенции, поднятых к политической деятельности волнами революции, были истреблены и заменены кадрами по преимуществу крестьянско-мещанского происхождения, карьеристов-времен-щиков, поставленных у власти милостью диктатора. Старые кадры стали физической жертвой персональной соцолигархической диктатуры, новые кадры ─ ее продуктом, консолидированной социальной опорой, безгласным, абсолютно послушным и на все готовым безыдейным, солдатски вымуштрованным, профессионально вышколенным, слепым, нерассуждающим, бесконечно преданным диктатору мстительным тренированным орудием его политического действия.

Террористическая диктатура Сталина, соцолигархическая по своему социально- историческому смыслу, стала трагически мрачным, иррациональным результатом первой четверти века развития процессов перерождения русской революции, противоречащих самому сокровенному ее смыслу и предназначению; соцолигархическая тенденция окончательно победила.

Вся последующая тридцатилетняя история соцолигархизма ─ цепь не· прекращающихся расправ над народами страны, дальнейшая эволюция соцолигархо-структуры, к тому же окрашенная в крестьянско-мещан-ские тона мизантропии, безысходной ограниченности, тупого шовинизма, антисемитизма, презрения к подлинной духовности и культуре, ценностям мировой цивилизации, с верой во всесилие кнута, палки, окрика, низкопоклонства, раболепия и одновременно хамства ─ этих неотъемлемых черт воспитанной веками рабства психологии, образовавшего ее человеческого материала.

Конечно, величайшая сила социалистического базиса, хотя бы лишь только формального, состояла и состоит в том, что вопреки путам соцолигархизма, наперекор ему, этот базис заключает в себе еще мощные импульсы исторического действия. Титаническая борьба советского народа в мировой войне против гитлеризма и выигрыш этой войны, несмотря на близорукость, просчеты и преступно-бессмысленные действия Сталина и его окружения, стоившие народу миллионов напрасных жертв, ─ это результат соединения могучих социалистических импульсов к борьбе народа против захватчиков, классовых врагов с импульсами его национального самосохранения. Послевоенный быстрый хозяйственный подъем ─ это также проявление сил социализированного базиса.

Но соцолигархия, сталинская диктатура продолжает мять, давить, насиловать этот базис, удушать живые народные силы. Во время войны снова вовсю работает аппарат насилия. Его жертвами становятся целые народы (массовая депортация, лишение гражданских прав и прямое физическое истребление немцев Поволжья, калмыков, крымских татар, чеченцев, ингушей и других кавказских народов). Начавшийся в годы войны и широко раздутый после ее окончания на государственно-партийном уровне животный черносотенный антисемитизм ─ массовые аресты и уничтожение интеллигенции еврейского происхождения (дело Еврейского антифашистского комитета, дело врачей, истребление писателей, артистов и высококвалифицированных представителей многих иных профессий, многообразная экономическая и социально-культурная дискриминация, особенно болезненно поражающая молодежь), террористическая расправа с миллионами военнопленных, вернувшихся из фашистского плена; заключение их на длительные сроки в концентрационные лагеря, повторные массовые аресты и пожизненные ссылки контингентов бывших заключенных дьявольских 1934─1939 годов, ждановщина в литературе и искусстве, в науке, насаждение шовинизма, квасного патриотизма, ксенофобии, бериевско-абакумовской практики провокационных расправ с представителями всех слоев народа и национальными меньшинствами и т. п. ─ такова беспросветная реальность диктатуры Сталина в послевоенные годы, режима соцолигархии в ее "зрелых" формах.

Страна задыхалась и спотыкалась. Смерть диктатора позволила приоткрыть клапаны. Террористические крайности соцолигархизма были ликвидированы. Но система в ее целом ─ экономическая, социальная, политическая и социально-культурная ─ осталась неприкосновенной. О ее сущности и проблемах говорилось выше.

1   2   3   4   5   6


База данных защищена авторским правом ©ekonoom.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница