Обеспечение продовольственной безопасности страны




Скачать 253.43 Kb.
Дата04.05.2016
Размер253.43 Kb.
ОБЕСПЕЧЕНИЕ ПРОДОВОЛЬСТВЕННОЙ БЕЗОПАСНОСТИ СТРАНЫ:

УДАЛСЯ ЛИ ДОКТРИНАЛЬНЫЙ ДОКУМЕНТ?

Р. Гумеров

Президентским указом № 120 от 30 января 2010 г. утверждена «Доктрина продовольственной безопасности Российской Федерации на среднесрочную перспективу» (далее – «Доктрина»). Документом, подготовленным в Минсельхозе России, прошедшим ряд «внешних» обсуждений, в том числе на правительственной комиссии по развитию АПК и на Совете Безопасности РФ, устанавливается, что обеспечение продовольственной безопасности – одно из главных направлений поддержания национальной безопасности в среднесрочной перспективе, фактор сохранения государственности и суверенитета страны, важнейшая составляющая демографической политики, необходимое условие реализации стратегического национального приоритета – повышения качества жизни российских граждан (путем гарантирования соответствующих стандартов). Согласно отмеченному указу, «Доктрина представляет собой совокупность официальных взглядов на цели, задачи и основные направления государственной экономической политики в области обеспечения продовольственной безопасности Российской Федерации», является основой для разработки нормативных правовых актов в этой области, соответственно – активов, необходимых для развития агропромышленного и рыбохозяйственного комплексов. Ниже анализируется содержание утвержденного документа, прежде всего, разумеется, на предмет его соответствия заявленным целям и задачам.



1. Краткая ретроспекция

Первые попытки легализовать понятие национальной продовольственной безопасности предпринимались еще в конце 90-х годов. В декабре 1997 г. Государственная Дума приняла, а Совет Федерации одобрил проект федерального закона «О продовольственной безопасности Российской Федерации». Однако документ был возвращен российским президентом в нижнюю парламентскую палату без рассмотрения и под сомнительным предлогом отсутствия при прохождении проекта необходимых согласований. Новый же одноименный законопроект, поступивший в Думу 11 февраля 1999 г., прошедший ряд обсуждений и принятый в первом чтении, так и не дождался последующих чтений и 1 июля 2005 г. был снят с рассмотрения практически без мотивировки1.

Обе эти попытки закончились неудачей по главной общей причине: сама постановка вопроса об обеспечении продовольственной безопасности как об особой, причем принципиальной значимости, задаче государства противоречила небезызвестному принципу «lassez-faire» и радикально-либералистским алгоритмам, по которым проводилось «реформирование» аграрного сектора и продовольственного рынка2. Пренебрежительное отношение к самому понятию и проблемам национальной продовольственной безопасности опиралось, в частности, на специфическую интерпретацию рикардианской теории сравнительных преимуществ, которая используется также в обосновании системы организации мировой торговли в рамках ВТО3. Неудивительно, что понятие продовольственной безопасности не было задействовано в таких документах, как «Концепция национальной безопасности Российской Федерации» (в редакциях 1997 г. и 2000 г.) и «Государственная стратегия экономической безопасности Российской Федерации (Основные положения)»4.

В данном контексте стоит констатировать, что нынешняя, третья, попытка зафиксировать позицию российского государства относительно продовольственной безопасности – на сей раз в форме официальной доктрины5 – не в последнюю очередь продиктована ходом и результатами мирового продовольственного кризиса 2006-2008 гг.6, продемонстрировавшего (вкупе с наложившимся на него общим финансово-экономическим кризисом) несостоятельность радикально-либералистских концепций в плане решения ключевых проблем современного социально-экономического развития7.



2. Претензии к содержанию «Доктрины»

Таковые касаются не общетеоретических посылок и не тех или иных отдельных тезисов документа: приходится с сожалением констатировать отсутствие у его авторов целостного понимания проблемы и вытекающие отсюда системные изъяны и внутренние противоречия «Доктрины». Никто, разумеется, не посягает на свободу того или иного экспертного видения сути рассматриваемой темы, путей и механизмов обеспечения национальной продовольственной безопасности. Однако соответствующая официальная доктрина обязана ясно выражать позицию государства по ряду ключевых вопросов, тогда как представленный документ внятных (или вообще каких-либо) ответов на них как раз и не содержит; единственное, что можно оценить как безусловный его «плюс» – сам факт признания государством наличия проблемы продовольственной безопасности и необходимости ее решения.



Первый вопрос, вполне определенного ответа на который в «Доктрине» не обнаруживается: каков круг национальных интересов, охватываемый понятием продовольственной безопасности Российской Федерации, соответственно, по каким критериям эта безопасность должна оцениваться?

Для автора настоящей статьи очевидно, что доктринальный документ, о котором идет речь, призван «встраиваться» в нормативно-правовую «вертикаль», обеспечивающую жизненно важные интересы России на всех уровнях и во всех элементах национальной безопасности8. Да, в настоящее время «вертикаль» не выстроена, и эта огорчительная юридическая «лакуна» – одно из выражений того, что страна развивается фактически в отсутствие концепции (а значит и стратегии) экономической безопасности. Но тем важнее было описать в «Доктрине» область соответствующих национальных интересов, исходя из которых надлежит формировать государственную агропродовольственную политику. Такое описание – задача исходная, ибо прежде чем выявлять угрозы (риски) продовольственной безопасности и механизмы их нейтрализации, необходимо определить объект угроз.

Между тем «Доктрина», к сожалению, не содержит сколько-нибудь полного и систематизированного перечня национальных интересов в агропродовольственной сфере и соответствующих критериев продовольственной безопасности страны. В связи с этим хотелось бы воспроизвести вариант такого перечня, предлагавшийся автором настоящей статьи (на основе осмысления различных трактовок национальной продовольственной безопасности, представленных в решениях авторитетных международных форумов и организаций, в зарубежной и отечественной литературе. Прямая цитата на сей счет такова: «1) способность национальной продовольственной системы производить, импортировать, сохранять и продвигать к конечному потребителю продовольственные товары в объемах, необходимых для удовлетворения рациональных (научно обоснованных) потребностей всех социальных групп населения («физическая доступность достаточной в количественном отношении, безопасной и питательной пищи»); 2) равенство этих групп в потреблении минимально достаточного в количественном отношении и сбалансированного по ассортименту набора продовольственных товаров, отвечающего принятым стандартам питательности и качества («все люди имеют экономический доступ к продовольствию требуемого объема и качества»); 3) максимальная автономность и экономическая самостоятельность национальной продовольственной системы по отношению к внешним воздействиям, сокращающая ее чувствительность к колебаниям международного рынка и к политическому давлению (в этом своем аспекте национальная продовольственная безопасность чаще всего интерпретируется «как продовольственная независимость», или «продовольственная самообеспеченность»); 4) надежность национальной продовольственной системы, под которой понимается ее способность минимизировать влияние сезонных, погодных и иных колебаний на снабжение населения всех без исключения регионов страны продовольствием («все люди всегда имеют доступ к продовольствию»); 5) устойчивость, означающая, что национальная продовольственная система развивается в режиме расширенного воспроизводства во всех его аспектах: производственном, социальном, экологическом и др.»9

В результате откровенной непроработанности авторами «Доктрины» проблемы системы национальных интересов в агропродовольственной сфере и соответствующих критериев обеспечения национальной продовольственной безопасности последнее сводится у авторов документа к обеспечению национальной продовольственной независимости, тогда как более значимые и приоритетные задачи обеспечения физической и экономической доступности для всех граждан основных продуктов питания в лучшем случае отошли на второй план. Поэтому, как и следовало ожидать, документом устанавливается лишь один критериальный признак «состояния продовольственной безопасности» – удельный вес отечественной сельскохозяйственной, рыбной продукции и продовольствия в общем объеме товарных ресурсов (с учетом переходящих запасов) внутреннего рынка аналогичных продуктов – и конкретные «пороговые» количественные параметры данного критерия (по зерну, согласно «Доктрине», – минимум 95%, сахару и растительному маслу – 80, мясу и мясопродуктам – 85, молоку и молокопродуктам – 90, рыбе и рыбопродуктам – 80, картофелю – 95, по пищевой соли – минимум 85%).

Хотя значимость продовольственной независимости (самообеспеченности) как составляющей продовольственной безопасности нельзя абсолютизировать, ее, разумеется, не стоит и недооценивать10; в связи с этим сам по себе факт нормативного оформления пороговых параметров первой можно только приветствовать. Однако, с одной стороны, поскольку других критериальных признаков «состояния продовольственной безопасности» в документе, стоит повторить, нет, естественно, нет и каких-либо других пороговых параметров. Между тем «пороги» продовольственной независимости суть величины производные. По законам логики, прежде следовало бы четко определиться с общими (и душевыми) объемами потребления основных продуктов питания (а иначе, вообще говоря, можно добиться роста доли собственного производства посредством сокращения совокупного внутреннего потребления, что мы, собственно, и наблюдали в первое постсоветское десятилетие). Однако все, что удается узнать на сей счет из текста документа сводится к тому, что «в среднесрочной перспективе» населению страны должно быть гарантировано среднедушевое потребление мяса и мясопродуктов, молока и молочных продуктов на уровне «не ниже рациональных норм, необходимых для активного и здорового образа жизни».

С другой стороны, сами обозначенные «пороги» требуют дополнительного обоснования (определяются ли они потенциалом отечественного производства, запросами внешних продовольственных рынков или какими-то иными факторами) и прояснения их статуса: являются ли они рекомендательными ориентирами или обязательными для исполнения показателями (во втором случае надлежит конституировать четкие временные горизонты достижения «пороговых» параметров продовольственного самообеспечения страны).



Второй вопрос, оставляемый открытым авторами «Доктрины», – об отраслевых приоритетах и оптимальной траектории структурного развития отечественного АПК, определяющего динамику объема и структуры внутреннего продовольственного рынка.

В данном контексте представляется важным соотнести вышеупомянутые обозначенные в документе количественные ориентиры по среднедушевому потреблению мяса и молока (и производных продуктов) и по соответствующим «порогам» самообеспеченности страны с реальными тенденциями развития АПК. Как известно, радикально-либералистские реформы спровоцировали в этом развитии серьезные структурные деформации11, в результате которых резко сократилось поголовье скота и обвалилось производство животноводческой продукции: сегодня ее объем составляет чуть более половины уровня 1990 г. (хотя по растениеводству дореформенный уровень восстановлен и даже несколько превзойден). И если иметь в виду те факты, что в настоящее время потребление населением России мяса и молока минимум на четверть ниже рекомендуемых норм, а соответствующие доли отечественной продукции – лишь 67,3 и 77,9%, приходится признать: для реализации даже не очень впечатляющих своей проработанностью установок «Доктрины» необходим крупномасштабный структурный разворот отечественной агроэкономики в пользу животноводства, причем «в среднесрочной перспективе» производство мяса предстоит увеличить почти на 70%, а молока – более чем удвоить.

Но решить эту задачу, сохраняя взятый еще в начале 2000-х годов курс на наращивание вывоза зерна, при прочих равных условиях невозможно, а значит, в доктринальном документе следовало либо официально признать неуместность идеи эскалации зернового экспорта, либо предложить некие механизмы, позволяющие сочетать решение обеих задач; ни того, ни другого авторами «Доктрины», однако, не сделано. Впрочем, обозначенные в документе «пороги» по мясу и молоку, возможно, просто завышены, а авторы, к сожалению, не удосужились дать какие-либо приложения, содержащие расчеты, опровергающие такое предположение.

Хотелось бы напомнить о том, что нынешний российский зерновой экспорт получил изначальный импульс, связанный с резким сокращением спроса на корма со стороны «обвалившегося» животноводства (свою роль здесь сыграл и дефицит элеваторных мощностей); иначе говоря, рост вывоза продукции растениеводства стал мерой вынужденной. Однако экспорту зерна было придано политико-спекулятивное значение: будучи на самом деле выражением глубокого кризиса животноводства, он стал интерпретироваться как некий символ национального престижа и как направление «интеграции российской экономики в мировое хозяйство»12. Справедливости ради следует констатировать, что в «Доктрине» задача неуклонного увеличения зернового экспорта непосредственно не формулируется. Однако эта «фикс-идея» по-прежнему лоббируется в других официальных документах и сопутствующих материалах. Например, стратегия на 2009-2012 гг. и на период до 2015 г. «Объединенной зерновой компании», созданной в соответствии с президентским указом № 290 от 20 марта 2009 г. «в целях развития элеваторных мощностей, транспортной и портовой инфраструктуры внутреннего рынка зерна, а также увеличения экспортного зернового потенциала Российской Федерации», базируется на следующих трех посылках: 1) Россия вышла на такой уровень производства, когда практически при любых погодных условиях может обеспечиваться валовой сбор зерна в объеме до 100 млн. т в год; 2) прирост производства зерна в период по крайней мере до 2015 г. будет происходить на фоне стабильного внутреннего потребления и размера переходящих запасов; 3) невысокие темпы роста потребления зерновых культур на внутреннем рынке и экономическая нецелесообразность увеличения уже достигнутого уровня таких запасов делают экспорт зерна необходимым условием обеспечения дальнейшего роста производства зерновых культур, уровня доходности их производства и повышения инвестиционной привлекательности отрасли13. Таким образом, возможность увеличения использования зерна на внутренние фуражные цели, т.е. для наращивания поголовья скота и производства животноводческой продукции даже не рассматривается (не говоря уж о каких-либо стимулах и механизмах поддержки). Еще пример: выступая 2 февраля текущего года на Всероссийском агрономическом совещании, министр сельского хозяйства России, огласив величественную задачу роста в горизонте 10–15 лет объема экспорта зерна до 40 млн. т (для чего Минсельхоз России заканчивает разработку специальной программы инфраструктурного обеспечения агропродовольственного рынка), даже не упомянула о стимулировании производства фуражного зерна для внутреннего потребления. Сюжет экспорта зерна и его господдержки будет еще раз затронут автором настоящей статьи в дальнейшем изложении (при рассмотрении угроз продовольственной безопасности страны).



Третий вопрос, обойденный вниманием авторов «Доктрины», касается институциональной базы обеспечения продовольственной безопасности страны: на какие хозяйственные структуры надлежит в приоритетном порядке ориентироваться государству? Разумеется, принцип многоукладности аграрной экономики справедлив, но именно как общий принцип, следование которому означает лишь гарантирование возможности свободного развития многообразия форм собственности и хозяйствования. Однако императив обеспечения национальной продовольственной безопасности в охарактеризованных выше ее конкретных содержательных компонентах требует максимального использования производственно-экономического потенциала агросектора, что предполагает определенные приоритеты в господдержке этих форм.

То, что «хозяйства населения» ныне играют существенную роль на отечественном продовольственном рынке, – несомненный факт (они производят до 60% объема сельхозпродукции, доминируют в выращивании картофеля и овощей). Однако, во-первых, эти показатели объясняются отнюдь не высокой эффективностью таких хозяйств, а общей технико-технологической отсталостью нашего агропромышленного производства, относительно высокой долей ручного труда; на столь специфическом фоне мелкое производство и демонстрирует высокую выживаемость. Тем не менее до 80% прироста продукции животноводства приходится на сельхозорганизации, они, естественно, господствуют в производстве зерна, и т.п. Во-вторых, дело не только и не столько в этих конкретных параметрах: отрицать в XXI столетии, что конкурентный потенциал крупных хозяйственных структур в принципе выше, нежели малых, – нонсенс. Нелепо отрицать и то, что «хозяйства населения» могут существовать лишь в «симбиозе» с крупными предприятиями, используя в тех или иных формах их ресурсы (в постсоветской России «симбиоз», к сожалению, зачастую принимал и принимает уродливую форму паразитирования на том, что осталось от части советских колхозов и совхозов).

Преимущества крупного современного производства наглядно продемонстрировали интегрированные корпоративные структуры – финансово-агропромышленные образования, в том числе холдингового типа, которые стали создаваться в стране в начале века, но, к сожалению, до сих пор даже должным образом не легитимированы, не получили надежного законодательного обеспечения, не говоря уж о право-обеспеченных формах экономической господдержки14.

Речь, разумеется, не идет о «третировании» мелкого производства в агросфере, Однако с точки зрения обеспечения национальной продовольственной безопасности поддерживать следует именно и лишь «хозяйства населения», включающиеся в интеграционные связи с крупными агропромышленными формированиями. Что касается поддержки мелкого производства как фактора устойчивого развития сельской местности, роста доходов и повышения качества жизни населения, то это – проблема не столько производственно-экономическая, прямо относящаяся к сфере продовольственной безопасности, сколько специфически социальная, которая должна решаться параллельно15.



Четвертый вопрос касается регионального (субфедерального) «среза» продовольственной безопасности, которому в «Доктрине» посвящен только пассаж о необходимости «развивать межрегиональную интеграцию в сфере продовольственных рынков и продовольственного обеспечения, более эффективно использовать механизмы поддержки регионов, находящихся в зонах недостаточного производства пищевых продуктов или оказавшихся в экстремальных ситуациях, повысить транспортную доступность отдаленных регионов для гарантированного и относительно равномерного по времени продовольственного снабжения их населения, создать условия для увеличения числа объектов торговой инфраструктуры и общественного питания различных типов». Принципиального решения относительно выбора модели поддержания региональной продовольственной безопасности «Доктрина», таким образом, не дает.

Между тем теоретически просматриваются два модельных варианта. Первый связан с максимальной самообеспеченностью субъектов РФ по основным продуктам питания, т.е. с поддержанием продовольственной безопасности регионов преимущественно за счет собственного производства (при понятных единичных исключениях). Эта «автаркическая» линия имеет некоторый круг сторонников не только в научных кругах, но и среди региональных элит, т.е. она оглашалась и в официальных заявлениях региональных руководителей. Однако у нее гораздо больше оппонентов, являющихся сторонниками второго варианта – обеспечения продовольственной безопасности регионов в рамках единого экономического пространства на основе углубления межрегиональной специализации и кооперирования. В «Доктрине» следовало наметить перспективную схему региональной специализации в сфере сельскохозяйственного производства и проработать возможности использования различных каналов и широкого спектра механизмов межрегионального обмена с участием федеральных и региональных органов власти, различных бизнес-структур и предприятий.

Наконец, пятый из ключевых, но «безответных» вопросов – о рисках и угрозах продовольственной безопасности России в среднесрочной и долгосрочной перспективах. Содержащийся в «Доктрине» перечень основных областей этих рисков и угроз по сути воспроизводит перечень рисков и угроз отечественному аграрному производству как таковому, с незначительными вариациями «кочующий» из одного официального документа в другой и не учитывающий специфику современных опасностей для продовольственной безопасности РФ – как внешних, так и внутренних. Кроме того, отмеченные в документе риски и угрозы не увязываются должным образом со стратегическими рисками и угрозами, обозначенными в утвержденной президентским указом № 537 от 12 мая 2009 г. «Стратегии национальной безопасности Российской Федерации до 2020 года».

В списке внешних рисков и угроз проигнорированы уроки глобального продовольственного кризиса 2006–2008 гг., в частности, – негативная роль ВТО в формировании кризисной ситуации на мировом продовольственном рынке. В этой связи тезис «Доктрины», согласно коему «вступление во Всемирную торговую организацию на условиях, отвечающих национальным интересам Российской Федерации, также будет способствовать укреплению продовольственной безопасности страны», выглядит, мягко говоря, наивным: цели и задачи ВТО в принципе противоречат как долгосрочным, так и текущим интересам России в сфере агропромышленного производства. Далее, документ оставляет открытым вопрос о перспективах торговли сельскохозяйственной продукцией в рамках Таможенного союза с Казахстаном и Белоруссией – при том, в частности, что сельское хозяйство Белоруссии специализируется именно на тех товарах, которые упомянуты в «Доктрине» и по которым установлены высокие «пороги»: на картофеле, молоке и молочных продуктах.

Поскольку «Стратегия национальной безопасности Российской Федерации до 2020 года» трактует «предотвращение истощения земельных ресурсов и сокращения сельскохозяйственных земель и пахотных угодий» в качестве одного из ключевых направлений обеспечения продовольственной безопасности страны, просто удивительно отсутствие упоминания о соответствующих угрозах в рассматриваемом документе, призванном конкретизировать положения «Стратегии национальной безопасности...» применительно к агропромышленной сфере. Между тем почти 20 лет потрачено на абсурдную «ваучеризацию» земель сельскохозяйственного назначения, в результате которой страна потеряла значительную часть аграрного ресурсного потенциала и возможности его скорейшего восстановления. По данным Роснедвижимости, в результате «земельной реформы» за 15 лет площадь пашни сократилась более чем на 10 млн. га, что соответствует недобору 23,8 млн. т продукции растениеводства в зерновом эквиваленте. Более 30 млн. га сельскохозяйственных угодий не используется по целевому назначению – при том, что земельные права подавляющего большинства сельхозпроизводителей (как юридических лиц, так и граждан) должным образом не оформлены (так, из 12 млн. собственников земельных долей всего лишь 3,5% имеют государственную регистрацию прав16). И т.п. Создается впечатление, что этот круг проблем «выпал» из «Доктрины» не случайно, а ввиду отсутствия у Минсельхоза России четкого представления о механизмах вовлечения пустующих угодий в хозяйственный оборот.

Среди главных стратегических рисков и угроз национальной безопасности в экономической сфере на долгосрочную перспективу в «Стратегии национальной безопасности Российской Федерации до 2020 года» фигурирует потеря контроля над национальными ресурсами. Применительно к аграрному сектору актуальной в этом отношении, естественно, является задача сохранения контроля над землями сельскохозяйственного назначения, в связи с чем хотелось бы обратить внимание на следующее. Последний мировой продовольственный кризис инициировал стремление компаний ряда растущих государств, испытывающих дефицит земель сельскохозяйственного назначения (таких, как Индия, Китай, Южная Корея, Саудовская Аравия и др.) к приобретению сельскохозяйственных земель за рубежом в целях гарантированного обеспечения собственного населения продовольствием; в этот процесс активно включаются европейские и транснациональные компании, нацеливающиеся, в частности, на наши земли. И, хотя Федеральный закон №101 «Об обороте земель сельскохозяйственного назначения» от 24 июля 2002 г. запрещает иностранным гражданам, иностранным юридическим лицам, лицам без гражданства, а также юридическим лицам, в уставном (складочном) капитале которых доля иностранных граждан, иностранных юридических лиц, лиц без гражданства составляет более чем 50%, иметь в собственности земельные участки из земель сельскохозяйственного назначения, на практике хорошо отработан ряд способов обхода этого запрета: использование для покупки земельного участка российских подставных физических или юридических лиц, приобретение участка земли через паевой инвестиционный фонд недвижимости, создание в России «внучатых» компаний. Согласно имеющимся разрозненным данным, в настоящее время землями сельхозназначения в России уже владеют: шведский инвестиционный фонд «Black Earth Farming» (через «внучатую» российскую компанию «Агро-Инвест» он контролирует около 300 тыс. га в Центральном Черноземье); шведская компания «Alpcot agro» (контролирует около 40 тыс. га); компания «Рав Агро-Про» с участием израильского, американского, британского капитала (150 тыс. га); датская компания «Trigon Agri» (100 тыс. га в Пензенской и Самарской областях); казахстанская компания «Иволга-холдинг» (около 500 тыс. га)17. И пусть на сегодняшний день масштабы угрозы национальному контролю над агроугодьями невелики, однако с учетом обострения мировой продовольственной проблемы, неупорядоченности прав собственности на земельные участки сельскохозяйственного назначения и несовершенства российского земельного законодательства в «Доктрине» она (угроза), а также механизмы, ей противодействующие, должны были быть обозначены. В частности, следовало поставить задачу корректировки земельного законодательства с учетом соответствующих новых реальностей (эта задача естественным образом сопряжена с задачей вовлечения в производство земель, ранее выведенных из хозяйственного оборота).

Далее, «Стратегия национальной безопасности Российской Федерации до 2020 года» прямо увязывает продовольственную безопасность страны с предотвращением захвата национального зернового рынка иностранными компаниями. Даже по официально признаваемым данным, 40% экспорта российского зерна контролируется в настоящее время пятью дочерними компаниями транснациональных корпораций18. На этом фоне по меньшей мере странным выглядят как игнорирование проблемы «Доктриной», так и вышеупомянутое планирование дальнейшего роста зернового экспорта с использованием мер государственной поддержки.

Не нашли, к сожалению, отражения в разделе «Доктрины», посвященном рискам и угрозам продовольственной безопасности, и специфические для нашей страны проблемы ресурсного обеспечения сельского хозяйства. В 2009 г. в России было произведено около 14,6 млн. т минеральных удобрений (в пересчете на 100% питательных веществ), но из них отечественными производителями даже при солидной государственной финансовой поддержке было закуплено лишь около 2,4 млн. т (около 16,5%), а основная часть производимых из отечественного сырья минеральных удобрений экспортируется. Необходимы специальные меры по стимулированию внутреннего спроса на минеральные удобрения и временному ограничению их экспорта.



3. Резюме

Сравнивая утвержденный вариант «Доктрины» с вышеупомянутым «научно-рекомендательным» проектом более чем десятилетней давности19, нельзя не прийти к выводу: это такой же «безобидный», ни к чему не обязывающий, кабинетный документ, содержащий набор дежурных фраз и не дающий однозначного представления ни о путях и механизмах развития внутреннего продовольственного рынка, ни о перспективных позициях России на мировом рынке продовольствия.

Для обеспечения национальной продовольственной безопасности явно недостаточно просто отказаться от либералистской риторики. Необходимо разработать и принять действительно «рабочий» документ, который обосновывал бы соответствующие конкретные эффективные схемы и механизмы. В связи с этим нелишне еще раз подчеркнуть: даже такая довольно консервативная организация, как ФАО, пересматривает прежнюю «созерцательную» политику и предпринимает в последнее время меры по активизации своей деятельности20.

К сожалению, «Доктрина» не дает четкого представления о перспективной национальной модели развития продовольственного хозяйства, увязанной с глобальными тенденциями в этой сфере, с одной стороны, и учитывающей специфику нынешнего состояния и потенциальные возможности отечественного агропромышленной производства, – с другой. Не проанализированы структурные деформации в развитии аграрного сектора, вызвавшие опаснейшие изменения в объемах и структур потребления продовольствия населением России; соответственно, не проработаны направления и меры по их устранению.

Целевые ориентиры «Доктрины» не имеют временных рамок, большинство из них не доведено до уровня количественно определенных показателей, по которым можно было бы, с одной стороны, судить о степени «амбициозности» целей государственной аграрной политики, с другой, – оценивать ее эффективность. Анализ рисков и угроз национальной продовольственной безопасности России, как внешних, так и внутренних неконкретен и неактуален. Печальное следствие: «Доктрина» указывает на стандартный набор экономических регуляторов, недостаточно увязанных с конкретными задачами обеспечения продовольственной безопасности России в среднесрочной и долгосрочной перспективах.

В общем, документ малополезен и нуждается в коренной переработке, причем в ее ходе представляется целесообразным учесть, в частности, те предложения, которые формулировались (и не только автором настоящей статьи21) в публикациям «Российского экономического журнала».



1 Подробнее об этом см.: Гумеров Р. Продовольственная безопасность страны: к развитию правовых основ и экономических механизмов обеспечения // Российский экономический журнал. -2006.-№ 11-12.-С. 43.

Рустам Раулевич Гумеров, кандидат экономических наук, заведующий сектором АПК и потребительского рынка Института макроэкономических исследований.

2 Об этом также уже шла речь в названной и других публикациях автора по агротематике на страницах настоящего издания.

3 Автор намерен подготовить для «Российского экономического журнала» специальную статью о роли ВТО в развертывании мирового продовольственного кризиса.

4 Последняя, утвержденная еще президентским указом № 608 от 29 апреля 1996 г., давно фактически утратила силу, но формально не денонсирована.

5 Впрочем, стремление разработать подобную доктрину как некоего документа, определяющего совокупность официальных взглядов на цели, задачи, принципы и стратегию обеспечения продовольственной безопасности страны, реализовывалось и ранее. Наиболее известный соответствующий проект был подготовлен в Минсельхозпроде России в 1998 г., но опубликован в качестве научно-рекомендательного материала, а не официального документа (см.: Гордеев А.В. Продовольственное обеспечение России. Вопросы теории и практики. – М.: Колос, 1999. – С. 211–223).

6 Эта обусловленность была прямо признана главой государства на встрече с первым вице-премьером российского правительства 8 декабря 2008 г. (см.: http:/www.vesti.ru/doc.html?id=23l020).

7 Эта несостоятельность в очередной раз акцентирована участниками обсуждения тематики глобального кризиса и его российского преломления (см., например: Болдырев Ю. Кого поздравлять с «выходом из острой фазы кризиса»? // Российский экономический журнал. – 2010. – № 1). Аграрный аспект этой тематики освещался автором настоящей статьи (см.: Гумеров Р. О реализации национальных интересов в АПК в условиях кризиса // Российский экономический журнал. – 2009. – № 3-4).

8 Развернутое обоснование этой позиции содержится в статьях: Гумеров Р. К разработке методолого-теоретических проблем исследования продовольственной безопасности России // Российский экономический журнал. – 2003. – № 7; его же. Продовольственная безопасность страны: к развитию правовых основ и экономических механизмов обеспечения // Российский экономический журнал. – 2006. – № 11-12.

9 Гумеров Р. К разработке методолого-теоретических проблем исследования продовольственной безопасности России. – С. 15–16. При этом под «национальной продовольственной системой» в предложенном перечне «интересов-критериев», составляющих, по мнению автора, неотъемлемые элементы содержания понятия «национальная продовольственная безопасность», подразумевается единство таких реальностей, как: а) совокупность отраслей, производств, объектов инфраструктуры, участвующих в производстве и реализации продовольствия (отрасли агропромышленного комплекса); б) субъекты продовольственного рынка – производители продовольственных товаров и сельхозсырья и потребители последнего, трейдеры и прочие операторы, в том числе участники внешнеторговой деятельности; в) экономические механизмы, регулирующие процессы производства, переработки, внешней торговли, распределения и сбыта агропродовольственной продукции; г) механизмы, обеспечивающие социальное положение сельских жителей (работников) и сельской местности» (там же. – С. 16).

Пользуясь случаем, хотелось бы обратить внимание на факты прямого и без указания первоисточника заимствования приведенного выше определения национальной продовольственной безопасности. Причем имеется в виду заимствование не только существа дефиниции (соответствующие идеи, похоже, как говорится, витают в воздухе), но и ее самой буквально (о плагиате в собственном смысле этого слова). Так, в автореферате диссертации Н.Н. Новоселовой «Управление функциональным развитием регионального зерно-продуктового комплекса (на материалах регионов Южного федерального округа)», представленной в июле 2009 г. на соискание ученой степени доктора экономических наук в объединенный диссертационный совет ДМ 212. 248. 04 по экономическим наукам при ГОУ ВПО «Северо-Осетинский государственный университет имени К.Л. Хетагурова», дословно и с сохранением всех знаков препинания воспроизводимое процитированное выше определение из статьи «К разработке методолого-теоретических проблем исследования продовольственной безопасности России» выдается за «авторскую разработку» соискательницы при отсутствии не только ссылки на названную статью, но и фамилии ее автора в перечне ученых, которые занимаются разработкой проблем агропромышленного комплекса страны и публикации которых соответственно использовались при подготовке диссертации. Понятно, что плагиат наносит ущерб не только автору статьи, но и изданию, опубликовавшему его работу, где определение, о коем идет речь, было введено в научный оборот, и его последующие работы, где оно разворачивалось в целостную концепцию обеспечения продовольственной безопасности страны. Очень не хотелось бы, чтобы в государстве, официально (конституционно) идентифицирующем себя в качестве «правового», подобные прецеденты попрания элементарных прав интеллектуальной собственности оставались без адекватных последствий.



10 Соотношение этих понятий подробно характеризуется автором во все той же статье «К разработке методолого-теоретических проблем исследования продовольственной безопасности России» в № 7 «Российского экономического журнала» за 2003 г.

11 Об этих деформациях подробно см.: Гумеров Р. Что делать с «приоритетным национальным проектом» развития агропромышленного комплекса? // Российский экономический журнал. - 2008. - № 3-4.

12 На этой «патриотической» волне экспорт зерна стал и предметом многочисленных псевдонаучных спекуляций. Они рассматривались, в частности, еще в статье: Гумеров Р. Отечественный АПК: мнимые и реальные экспортные возможности // Российский экономический журнал. – 2001. – № 8. Здесь же представляется достаточным отметить, что прямые параллели и апелляции к положению Российской империи на мировом и европейском зерновых рынках абсолютно неуместны хотя бы в силу радикальных различий в структуре потребления и производства сельскохозяйственной продукции в тогдашней и современной России.

13 См. текст данного документа на сайте http://www.oaoozk.com/strategy.phtml.

14 Этот круг проблем, имеющих прямое отношение к теме обеспечения продовольственной безопасности страны, специально рассматривался в статье: Гумеров Р. Вопросы развития интегрированных корпоративных структур в агропромышленном комплексе // Российский экономический журнал. – 2002. – № 5-6. Некоторые же соответствующие сюжеты присутствовали в последующих публикациях автора в настоящем издании. См., в частности: Гумеров Р. Продовольственная безопасность страны: к развитию правовых основ и экономических механизмах обеспечения. - 2006. -№ 11-12. - С. 54-56.

15 Пути ее решения – предмет особого анализа, хотя ясно, что упомянутая интеграция мелкого производства в крупнокорпоративное способна положительно сказаться и в этом отношении.

16 Данные из доклада министра сельского хозяйства России «О мерах, принимаемых Правительством Российской Федерации по регулированию оборота земель сельскохозяйственного назначения и о ходе земельной реформы» на «правительственном часе» в Государственной Думе 8 апреля 2009 г. См. официальный сайт Минсельхоза России http://www.mcx.ru/news/news/show_print/3304.195.htm.

17 См. материал «Иностранные компании начали скупку земли в России», появившийся на сайте «Ежедневное аграрное обозрение» 26 сентября 2009 г. (http://agroobzor.ru/article/a-141.html); см. также текст «Новые колонизаторы: развивающиеся страны скупают чужие земли», опубликованный на сайте «NEWSru.com» 2 января 2009 г. (http://www.newsru.com/finance/02jan2009/terra.html).

18 См.: Чкаников М. Бушель вместо барреля // Российская газета. – 2009. – 14 января.

19 См. пятую сноску настоящей статьи.

20 Так, первой реакцией генерального директора этой организации Ж. Диуфа на мировой продовольственный кризис стал призыв к мировым лидерам провести встречу в целях выработки нового агропорядка и поиска 30 млрд. долл. в год для сглаживания глобальной продовольственной проблемы. Гендиректор заявил также о необходимости разработки новой политики стимулирования аграрного развития, а также нового комплекса правил и механизмов, «гарантирующих не только свободную, но и справедливую торговлю». В ходе состоявшейся в 2008 г. конференции ФАО был принят трехлетний (2009-2011 гг.) «Срочный план действий» по широкомасштабному реформированию самой организации, основанный на результатах проведенной в 2006-2007 гг. независимой внешней оценки ее деятельности. «Наша цель, – заявил Диуф, – осуществить реформу ФАО с тем, чтобы она играла более эффективную роль в обеспечении всемирной продовольственной безопасности. Однако нам необходимо также изменить финансовую и политическую среду, а также международную торговую систему, в рамках которой осуществляет свою деятельность ФАО» (http://www.fao.org/news/story/ru/item/8569/icode).

21 См., например: Назаренко В. Задачи восстановления агропромышленного комплекса и продовольственной безопасности России. – 1999. – № 5-6; Емельянов А. Продовольственная безопасность страны: угрозы и факторы нейтрализации. – 2003.– № 7.





База данных защищена авторским правом ©ekonoom.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница