Н. Макашева Экономическая наука в России в период трансформации: революция, эволюция и рост научного знания




Скачать 380.21 Kb.
страница1/3
Дата05.05.2016
Размер380.21 Kb.
  1   2   3




Н.Макашева

Экономическая наука в России в период трансформации: революция, эволюция и рост научного знания*

Изменения в российской науке в конце 1980-х – 1990-е гг. столь глубоки и быстротечны, что позволяют нам использовать термин «революция», понимая под ним быстрые и глубокие изменения в системе экономического знания. Второй раз в XX в. экономическая наука испытала шок, вызванный социально-политическими потрясениями, повлекший за собой разрыв с предшествующей традицией развития науки и роста экономического знания. Этот сложный процесс может быть рассмотрен с разных точек зрения и в разных аспектах: с точки зрения изменения предметной области исследований, изменений, произошедших в научном сообществе, роли экономической науки и экономического знания в обществе и роли экономистов в принятии политических решений и т.д. Разумеется, столь обширная программа не может быть реализована в рамках одной небольшой работы. Автор относит последнюю к предварительному этапу анализа и сосредотачивается на рассмотрении произошедших в российской экономической науке изменений с точки зрения процесса роста научного знания. Исходной точкой при этом является признаваемое в современной методологии экономической науки положение, что этот процесс связан с развитием научной дисциплины как специфической области профессиональной деятельности.


Экономическая наука: рост научного знания и социальное окружение (некоторые методологические замечания)

Любая наука развивается в обществе и не может не испытывать воздействия со стороны так называемых, вненаучных (по терминологии К.Поппера) факторов, причем это воздействие может затрагивать - хотя для разных наук в разной степени - и процесс роста научного знания. Но если для естественных наук влияние этих факторов проявляется, прежде всего, в обстоятельствах организационного и материального характера, то для общественных наук, в которых влияние идеологии и политики несравненно более сильное, оно распространяется и на область эпистемологии. Что касается экономической науки, то ее положение в этом отношении, пожалуй, наиболее сложное. И это связано с той ролью, которую сегодня играет экономическое знание и экономическая наука в жизни общества.

Несколько десятилетий назад Л. Мизес объяснял особое место экономической науки среди других общественных дисциплин ее политической и практической значимостью в эпоху, которую ученый назвал эпохой «интервенционизма»1. Именно в эту эпоху, начало которой принято относить к последним десятилетиям XIX в., произошла окончательная профессионализация экономической науки, стали формироваться современная система производства экономического знания и современные механизмы взаимодействия науки и политики и т.д.2

Сегодня уже ушла в прошлое методологическая схема, четко разграничивающая чистую науку, или теорию, выясняющую объективные закономерности, политику как выбор цели и искусство как процедуры достижения целей. Признается, что не только постановка проблем и предлагаемые решения являются политически обусловленными3, но и то, что политика и идеология воздействуют на науку, ее предметную область и метод исследования,4 и, что не менее важно, в определенной степени формируют научное сообщество, которое направляет процесс производства экономического знания и его рост. С этой точки зрения к экономической науке уже давно можно было бы применить определение «постнормальная»5, недавно примененное к естественной науке с целью подчеркнуть, что в наше время развитие естественных наук и рост научного знания в соответствующих областях испытывает влияние политических и институциональных факторов6. Конечно, возникает вопрос о том, а была ли экономическая наука вообще когда-либо «нормальной» в этом смысле.

Особенно ярко воздействие этих факторов на экономическую науку и на процесс роста экономического знания проявляется в периоды радикальных социальных и политических сдвигов. Изменения в экономической науке, которые были инициированы социальными революциями, произошедшими в России в конце 1910-х – начале 1920- х гг. и в конце 1980-х – 1990-х гг., являются уникальными, и в то же время в них в предельной форме проявились некоторые черты современной экономической науки. В осознании необходимости рассматривать процесс роста экономического знания в более широком контексте и состоит методологическое значение этих событий.

При исследовании процесса роста экономического знания принято обращаться к какой-либо из существующих моделей. В настоящее время их несколько: постпозитивистские модели Куна (предполагавшего скорее монопарадигмальную схему роста знания и однонаправленное движение в сторону объективной истины) и Лакатоша (выдвинувшего принцип сосуществования в одной дисциплине нескольких исследовательских программ, обоснованно претендующих на истинность),7 а также методологические конструкции, возникшие под влиянием постмодернистских тенденций и отчасти развивающие идеи, уже присутствовавшие, но не главенствовавшие у Куна и Лакатоша. Эти модели признают в качестве значимых для процесса роста научного знания обстоятельства, которые в рамках позитивизма и постпозитивизма были бы отнесены к вненаучным и которые связаны с процессами, происходящими в науке как специфической сфере деятельности, испытывающей воздействие со стороны других видов деятельности и общественных сил.

Привлекательность последней традиции, отчасти, разумеется, питающейся концепцией методологического плюрализма П.Фейерабенда, несмотря на ее некоторую расплывчатость связана с тем, что в центре внимания может оказаться не только вопрос, почему одна парадигма сменяется другой или одна исследовательская программа выдвигается на передний план, а другие отступают, но и вопрос о том, как это происходит, т.е. каким образом устанавливается канон и более того, что этот канон означает.

С некоторыми оговорками к этой традиции можно отнести и попытки описать процесс утверждения в научном сообществе нового канона в рамках эволюционного подхода. Одна из таких попыток представлена моделью, использующей инструментарий теории популяционной динамики и в частности понятия популяционного отбора и зависимости от прошлого пути развития (path dependence). Ключевым моментом в ней является, во-первых, то, что по мере увеличения числа ученых, принимающих новую теорию, ее популярность увеличивается благодаря позитивным обратным эффектам, а во-вторых, что может возникнуть ситуация, когда выбор теории (т.е. решение научного сообщества или его части) определяется случайными (в рамках принятой модели) историческими обстоятельствами8.


Российская экономическая наука в 20 в. сквозь призму существующих схем роста знания.

Развитие отечественной экономической науки в течение большей части XX в. на первый взгляд выглядит как соответствующее монопарадигмальной схеме Куна в ее самой простой трактовке: в 1920–е годы произошел революционный сдвиг, результатом которого стало установление господства одной парадигмы – марксистской политэкономии, затем в течение нескольких десятилетий развитие экономических исследований происходило в рамках этой парадигмы. И науку этого периода можно было бы отнесли к нормальной в куновском смысле. Но в этом случае сразу же обнаруживается - причем выраженная в крайней форме - специфическая черта экономической науки: ее связанность с политическими, идеологическими и другими «вненаучными» обстоятельствами. В данном случае речь идет о том, что полная победа одной парадигмы была достигнута не в результате свободного выбора научного сообщества, а в силу установления определенного идеологического и политического режима.

Далее, полагаю, что в силу специфики своего развития отечественная экономическая наука дореволюционного периода можно быть отнесена к науке допарадигмального периода, которую методологи часто называют незрелой. В этот период профессиональное сообщество российских экономистов проходило стадию формирования, почти не было профессиональных экономических журналов (теоретические работы по экономике печатались в «Юридическом вестнике», «Вестнике Европы», «Русской мысли» и других общих журналах), еще не существовали научные центры в их современном виде, формы взаимодействия науки и практики только обозначалось, а профессиональное экономическое образование только складывалось. Можно сказать, что это было время, когда современные механизмы производства и распространения экономического знания находились в процессе формирования.

Подобная ситуация ни в коей мере не является уникальной. Если мы обратимся к истории западной экономической мысли, то увидим, что аналогичные процессы шли там в последние десятилетия XIX в., и более того, длительный процесс, получивший название «маржиналистская революция», происходил вместе и параллельно с процессом профессионализации экономической науки и формирования научного сообщества.

В 1920–е годы в отечественной науке совершился переход не только к другой парадигме – подобное утверждение вообще не точно, так как применительно к дореволюционному периоду трудно говорить о доминировании какой-либо одной парадигмы, - но и происходил переход к парадигмальной стадии развития науки. Но этот переход был не результатом естественного развития соответствующих институтов, связанных с научным сообществом. Это был период создания самого научного сообщества, причем создания, рамки которого устанавливались политическим образом. Этот необычный контекст придает специфический смысл многим принятым в истории и методологии понятиям.

Зависимость между парадигмой и научным сообществом Кун обсуждал в «Дополнении 1969 года» к «Структуре научных революций», где он стремился в частности отойти от логического круга при определении этих двух понятий. «И нормальная наука, и научные революции являются тем не менее видами деятельности, основанными на существовании сообществ… В первую очередь парадигма управляет не областью исследования, а группой исследователей»9. Принимая во внимание сказанное выше, быстрые и радикальные изменения в российской экономической науке в 1920-е годы можно отнести к революции, но революции особого типа: скорее можно говорить о революции в науке, чем о научной революции.

При всей революционной быстроте, указанный процесс не был мгновенным. В течение некоторого времени политэкономический вариант марксизма сосуществовал с экономическими концепциями, имевшими иные основания. Эта готовность к сосуществованию со стороны политической власти определялась необходимостью решать текущие вопросы, кроме того, она основывалась на широко распространенном представлении о науке как о важном инструменте решения социально-экономических проблем. Что же касается экономистов, которые не были марксистами, а потому в научном плане представляли скорее оппозицию, то многие из них, воспитанные в традициях позитивизма, тоже верили в науку как источник объективного знания и в ее способность предложить решение сложных социально-экономических проблем. Многие из них полагали, что задача строительства социализма как крупнейший социально-экономический проект потребует соответствующего экономического знания, и необходимость получения такого знания будет стимулировать развитие экономической науки. Полагаю, что этими обстоятельствами, а также наличием подготовленных в дореволюционный период кадров, и объясняется подъем в российской науке в 1920-е годы10. Этот период особенно на фоне того, что происходило позже, выглядит как золотой век отечественной науки, позволяющий историкам экономической мысли порой предаваться соблазнительным размышлениям о том, как, имея такие стартовые позиции, могла бы развиваться наша экономическая наука, если бы не было разрушающего свободу мысли диктата.

Однако мирное и плодотворное сосуществование различных научных систем продолжалось недолго: политэкономия все больше превращалась в идеологию. Поиск нового знания как цель науки сменила установка на сохранение и трактовку имеющегося и воплощенного в трудах классиков марксизма. Постепенно изменился и критерий истинности знания, последнее стало оцениваться с точки зрения соответствия марксистским канонам, иными словами, осуществился переход от корреспондентского критерия, установившегося в науке в Новое время, к средневековому - когерентному11. Соответственно и целью теоретической политэкономической науки стало не приращение знания, а систематизация и интерпретация неких текстов.

Но с точки зрения долгосрочных перспектив развития экономической науки важно было не только и даже не столько то, что марксистская политэкономия стала доминировать. Еще важнее оказалось то, что в таких условиях была подавлена критическая традиция как способ существования научного сообщества и неотъемлемая черта процесса роста научного знания. Ведь, именно последняя, согласно Попперу, является единственной силой, позволяющей науке оставаться в области научного, объективного знания.

В «Логике социальных наук» само понятие объективности знания Поппер связывает с состоянием научного сообщества. «Совершенно неверно считать, - писал он, - что объективность науки зависит от объективности ученого. И совершенно неверно считать, что позиция представителя естественных наук более объективна, чем позиция представителя общественных наук…То, что можно назвать научной объективностью основывается исключительно на той критической (курсив Поппера. – Н.М.) традиции, которая, невзирая на всякого рода сопротивление, так часто позволяет критиковать господствующую догму. Иными словами, научная объективность – это не дело отдельных ученых, а социальный результат взаимной критики, дружески-вражеского разделения труда между учеными, их сотрудничества и их соперничества. По этой причине она зависит отчасти от ряда социальных и политических обстоятельств, делающих такую критику возможной ( курсив мой – Н.М.)»12.

Разумеется, идеологический диктат является одним из тех обстоятельств, которые делают эту критическую традицию практически невозможной. Но опасность существует не только вне научного сообщества – в виде политического или идеологического диктата, но и в самом научном сообществе, даже когда внешнее воздействие минимально. Ослабление критической традиции может проистекать из особенностей структуры научного сообщества, от научных школ13, его составляющих14. Может произойти то, о чем предупреждал, например, М. Алле: «. Господствующие идеи, какими бы ошибочными они ни были, при простом и неустанном повторении приобретают в конце концов характер установленных истин, которые нельзя поставить под сомнение, не подвергаясь остракизму со стороны «истеблишмента….»15. Таким образом, даже если не примешиваются политические обстоятельства, критическая традиция постоянно подвергается внутренней опасности, и эта опасность многократно возрастает, когда научное сообщество существует под постоянным политическим давлением. Причем, чем дольше это происходит, тем больше само научное сообщество оказывается заинтересованным в сохранении догмы и тем меньше возможностей для плодотворной взаимной критики. Нетрудно понять, почему воссоздание критической традиции представляет такую сложную задачу.

Конечно, в рамках советской марксистской политэкономии существовали различные позиции и даже теоретические школы16, не исключено также, что в какой-то мере критический взгляд мог сохраняться как внутренняя оппозиция у тех экономистов, которые становились марксистами поневоле, хотя часто очень трудно разделить научную убежденность и «идеологическую дань». Более того, и в годы политического диктаты были получены значительные научные результаты17. При этом они, как правило, или относятся к экономико-математической области и/или были получены в относительно свободные периоды. Реальная жизнь научного сообщества задавала жесткие рамки и правила, возможность отклонения от этих правил практически исключалась. Например, использования ссылок на марксистские авторитеты как способа аргументации в научных спорах было таким правилом без исключений18.

В итоге не только существовала одна парадигма, которая не допускала конкурентов. Стремление к достижению господства и его удержанию характерно для любой парадигмы, и любая парадигма использует для этого не только средства научного убеждения, но и те возможности, которые дает ей господствующее положение (например, сложившиеся институциональные структуры, включая систему образования, принятые способы оценивания персональных успехов, иерархии достижений и т.д.19). Важно то, что устранялась возможность критики этой парадигмы извне.

Все эти факторы в их специфическом проявлении определили особый тип советской экономической науки и как следствие обозначили и закрепили ее разрыв с мировой экономической наукой. И проблема не только и не столько в том, что наши экономисты не знали многого из накопленного западной наукой за почти весь XX в., хотя это и очень существенно, или что им было недоступно это знание, а прежде всего в том, что они занимались особой наукой20, существовали в специфическом эпистемологическом пространстве. Для успешного существования в этом пространстве знание, представленной западной наукой, не было нужным. Но в этом специфическом пространстве эта наука развивалась «нормальны» путем.
Социально-экономическая трансформация и проблема новой парадигмы.

Период «нормальной» науки закончился в конце 1980-х годов вместе с разрушением идеологического каркаса. Встал вопрос о будущем экономической науки, и решение этого вопроса связывалось, во-первых, с отказом от марксистской политэкономии, а во-вторых, с определением концептуальных рамок будущей науки. Что касается необходимости отказа от марксистской экономической парадигмы, то в середине и конце 1980-х гг. по этому вопросу научное сообщество демонстрировало значительную степень консерватизма по сравнению с настроением в обществе, во всяком случае, в некоторой его части. Наиболее активная «работа» по отказу от марксистской политэкономии, независимо от того, велась ли она профессиональными экономистами, журналистами или писателями, происходила вне профессиональных дискуссий. В целом в авангарде борьбы с марксистской политэкономией и даже более того, с социалистической системой в целом, в этот период находились не научные, а общественно-политические издания, публикации в которых профессиональных экономистов отличала не столько научная строгость, сколько яркость и эмоциональность изложения21.

Статьи на экономические темы, публиковавшиеся в 1987-1991 гг. в разделах публицистики журналов «Новый мир», «Дружба народов», «Нева» и др22. были весьма критичны в отношении социализма и марксистской экономической науки, и своим радикализмом они как бы компенсировали нерешительность профессионального экономического сообщества23. Специфическую роль в отказе от марксистской парадигмы сыграл журнал «Коммунист». По старой советской традиции читать между строк публикации в этом журнале рассматривались научным сообществом как знаковые, поскольку именно они в течение многих лет определяли границы допустимой свободы24. Что же касается профессионального, прежде всего, академического сообщества, то даже в условиях фактического снятия идеологических ограничений в этот период оно в целом оставалось лояльным марксистской парадигме. Можно сказать, что процесс шел по сценарию Веблена - характер дискурса и его содержательную сторону определял «привычный образ мысли»25.

Показательно, что в конце 1980-х и начале 1990-х в профессиональных экономических журналах обсуждались возможности и направления реформирования социализма.26. При этом способы ведения диспута оставались прежними: ссылки на работы классиков марксизма были по-прежнему обязательны. Сохранялось, по крайней мере, официально, и прежнее отношение к буржуазной политэкономии и характер ее оценки27.

Одновременно в рамках академической традиции заметно активизировалось направление, которое можно назвать просветительским и цель которого была познакомить отечественных экономистов с западной экономической мыслью и западным опытом, так и с неизвестными или забытыми достижениями отечественной экономической мысли. В рамках этого направления продолжалась и расширялась старая и обновленная уже в 1980-е гг. советская традиция публикации классиков зарубежной экономической мысли28. Новым явлением в просветительстве стала серия «Экономическое наследие» (издательство «Экономика»), в рамках которой переиздавались труды российских ученых, недостаточно или совершенно неизвестные современным экономистам, в том числе и репрессированных ученых29.

Финальным аккордом официальной советской политэкономической традиции стал новый и последний учебник политической экономии30, и хотя он в некоторых отношениях был значительным сдвигом в сторону демократии, это был прощальный жест уходящей эпохи. Одновременно под давлением реальных обстоятельств в академические издания стала «просачиваться» тематика, ранее не затрагивавшаяся применительно к социалистической экономике: например, проблемы инфляции и дефицита бюджета, безработицы в связи с неизбежной структурной перестройкой, теневой экономики и т.д.

В целом же положение в политэкономии радикально не менялось ни в 1990 г., ни в 1991 и даже в 1992 гг.: представители академической экономической науки продолжали обсуждать пути усовершенствования политэкономии социализма, вопрос о сочетании социалистической и рыночной экономических моделей, хотя уже стали появляться работы, отражающие остроту реального положения, сложившегося в экономике, и в которых признавалась необходимость коренных реформ. В это время, экономическое образование, будучи в принципе даже более консервативной системой, чем наука, попыталось сделать прыжок из одной культуры в другую. Вместе с появлением переводов стандартных учебников economics31 начался активный процесс освоения основ современной экономической теории; в вузах стали появляться курсы с новыми названиями (правда, не всегда с соответствующим содержанием), разрабатываться новые программы. При этом в чистом виде неоклассический мейнстрим даже на вводном уровне преподавался редко, чаще в курсе, именуемом «экономическая теория», студентам предлагалась некая смесь неоклассики и марксизма.

Черта под марксистской политэкономией была подведена в 1993 г., когда научным сообществом была поставлена задача поиска новой парадигмы32. Здесь важны два момента. Во-первых, не совсем ясное содержание понятия «парадигма», во всяком случае, речь шла скорее не о парадигме в куновском или лакатошевском смысле, а о некоторой целостной картине мира, которая сможет дать правильный ответ на актуальные экономические и социальные вопросы, включая вопрос о выборе модели развития, и стать достойной альтернативой марксистской политэкономии. Во-вторых, сама идея, что в науке может существовать единственно правильная «картина», «теория» или «парадигма» свидетельствовала о сохранении позитивистских и марксистских представлений о науке и ее роли, и была результатом традиции некритического восприятия, определявшей характер экономической науки в советский период.

Закономерно возникал вопрос об источниках новой парадигмы. Восстановление традиции, существовавшей до 1917 г., очевидно, было невозможно, и хотя на фоне возросшего интереса к дореволюционной экономической мысли и советской науке 1920-х гг. подобная возможность обсуждалось, но скорее в историко-этическом, нежели практическом плане. Любая наука – это не только совокупность знаний, но и школы, традиции ( в том числе и способы ведения научных дискуссий, распространения знаний и т.д.), и перерыв в несколько десятилетий здесь фатален. Кроме того, сама экономическая наука за более чем полувековой период настолько изменились, что знание, накопленное, скажем, к середине 1990-х гг., сегодня, как правило, представляет интерес скорее исторический, чем теоретический или практический.

Оставались стратегии заимствования и создания чего-то совершенно нового. Соответственно определились и два подхода к развитию экономической науки. С одной стороны, предлагалось принять то, что условно можно назвать либеральной идеологией и соответствующую парадигму, и как следствие стратегию «догоняющего развития», т.е. скорейшего освоения западной экономической теории со всеми вытекающими из подобной стратегии проблемами и издержками, правда, далеко не всегда в полной мере осознаваемыми. Заметим, что ясного представления ни о связи современной экономической теории с либеральной доктриной, ни о возможностях подобного освоения, ни о том, что представляет собой современная западная наука и теория, не было даже у наиболее последовательных сторонников этой стратегии.

Крайним проявлением подобного подхода было некритическое восприятие mainstream economics в ее учебном варианте как воплощения западной экономической мудрости, а также, - что особенно проявилось в первые перестроечные годы - агрессивное отстаивание либеральных ценностей как неразрывно связанных с mainstream. Вместе с тем, позитивной составляющей этой тенденции было сначала пассивное, а со второй половине 1990- х гг. уже активное и творческое освоение значительных пластов современной западной экономической науки, что в определенной мере и составило суть процесса, если не роста, то распространения теоретического знания.

С другой стороны, наметилось стремление к созданию альтернативы и чисто марксистской политэкономии, и мейнстриму, стремление, которое подкреплялось неприятием духовной экспансии извне, протестом против идеологически окрашенной и поверхностной критики марксизма, наконец, жестокой решительности и наивной убежденности первых реформаторов, а также опасением, что переход к новой системе знания оставит за бортом старые преподавательские и научные кадры. В своих крайних формах это направление ведет к размыванию границ между научным и ненаучным знанием, растворению экономической науки в философии, этике, религии, и вместе с тем к расширению предмета экономической теории вплоть до включения в него экономики отраслей, социальной проблематики и т.д. И все это, как правило, при отсутствии внятно сформулированных теоретико-методологических принципов и идеологических установок. Подобная методологическая расплывчатость отчетливо проявилась, например, при обсуждении содержания учебника по экономической теории, когда в качестве таковой предлагалась некоторая смесь из марксизма, здравого смысла, элементов economics и некоторых разделов конкретных экономических дисциплин33.

Противостояние этих двух тенденций, как правило, выходит за рамки научного дискурса, хотя участники и могут прибегать к «научной риторике». Оно связано с различием мировоззренческих позиций, политических пристрастий, наконец, групповых интересов. Это противостояние, как эхо старых споров между славянофилами и западниками (или, по меткому выражению одного из наших экономистов, между «западничеством» и «мессианством»34), в некоторой форме сохраняется и до сих пор. И подобно старому спору, оно ведет к растрате ресурсов, но, заметим, в отличие от этого спора, часто напоминает процесс, известный в экономической теории как «поиск ренты». Так, например, споры о программе преподавания экономических дисциплин и о таких более общих проблемах, как стратегия развития образования и науки, часто отражают корпоративные интересы представителей различных учебных заведений и научных организаций в борьбе за бюджетные ресурсы.

Эта ситуация не является уникальным российским явлением. Схожие процессы происходили и в других бывших социалистических странах. Во всех этих странах имело место противостояние между экономистами, главным образом принадлежащими к старшему поколению, и молодыми (хотя поколенческий подход не исчерпывает проблему). Первые протестовали против засилья экономикс прежде всего из идеологических и этических соображений, подобно тому, как это происходило у нас, на экономикс возлагали вину за негативные последствия политики реформ. Вторые были более восприимчивы к новым веяниям, однако собственные знания западной экономической теории были, как правило, крайне ограниченными. Здесь ситуация в большой степени зависела от степени «открытости» страны в социалистический период. В более открытых странах, например, в Польше и Венгрии, людей, хорошо знакомых с западной теорией, было больше, в остальных – меньше, а отсюда и «качество» новых западников было разным35.

В советский период наша страна была достаточно закрыта36 от проникновения западной экономической науки, и некоторыми знания в этой области обладали, прежде всего, те, кто занимались критикой буржуазной политэкономии, зарубежной экономикой или экономико-математической проблематикой. Именно они стали первыми переводчиками западных учебников, преподавателями новой теории, многие стояли у истоков реформ37. Но и от этих людей невозможно было ожидать глубоких знаний экономической теории, которую практически никто из них не изучал систематически. В противном случае вряд ли была бы возможной такая популярность Дж.Сакса или рассуждения о монетаризме как об универсальной теории, способной стать руководством к действию в переходной экономике.

Экономисты постсоциалистических стран прошли сходные этапы: отрицания и критики марксистской политэкономии и социалистической модели, открытия и увлеченности Западом и его экономической мудростью, разочарования. Это разочарование в значительной степени было связано с постепенным осознанием экономистами этих стран своей роли и возможностей в международном научном сообществе и места на международном рынке научных идей. Особенно очевидным все это стало после того, как иссяк повышенный интерес к революционным процессам в этих странах. Постепенно выяснилось, что в области чистой теории перспективы «национальных» экономических наук весьма скромные. Сначала эти перспективы связывались с исследованиями переходных процессов, затем едва ли не единственной областью, где имеются конкурентные перспективы как для российской науки, так и для науки некоторых других постсоциалистических стран, оказался институционализм.


  1   2   3


База данных защищена авторским правом ©ekonoom.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница