Карпинский Яков Невахович Кумок




страница1/20
Дата05.05.2016
Размер3.54 Mb.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   20


Карпинский


Яков Невахович Кумок

Немногие знают, что первый президент АН СССР А.П.Карпинский был фактически последним главой императорской Российской академии наук. Ему было 70 лет, когда грянула революция. Ученый сумел разобраться в бурных событиях века. Под его руководством старая академия была преобразована. Она стала центром советской науки. Книга рассчитана на массового читателя и написана на основе многочисленных архивных материалов, ранее нигде не публиковавшихся.






Часть первая

Исполнение желаний

Глава 1

Урал, становой хребет России

Всего более не то на Урале поражает, что дивно украшен природой: темны и недвижны озера и своевольны, бурливы реки, мрачные снега на осклизлых вершинах и шелковые волны лугов, торжественные и жутковатые своды хвойных боров и болотные топи, пашни, мшаники, прославленные и несметные минеральные копи — все эти яшмы, порфиры, золотые россыпи; нет. Слышится широко вокруг! Ударит ли соленая каспийская волна; вскрикнет ли чайка над Амуром; трутся ли лбами льды на Карском море; шелестят ли влажные ветры Европы — в горных долинах дальний звук близок, ближний предмет отдален... Каменный пояс, Рифейские горы, скалистая межа, разделяющая два несхожих материка; нет — она соединительная линия, стягивающая сила, и не взмыть бы России так высоко, не расправить бы крылья так широко, кабы не опирались они о могучий остов Урала.

И то поразительно, с какой естественностью втекали в российское сообщество «народов древних вогуличи и несколько черемиз...» и те, к северу «правинциа Обдорская или Березовская, народ древней пермяки...» (по Татищеву); в чащобы первыми на санях продирались купцы и охотники. И после: откуда бы ни донесся глухой удар набата, Урал слал ядра, пушки, лес, стрельцов. Черные скиты староверов и черный дым плавилен, опальные царедворцы, купеческие кутежи, блестящие офицеры горного корпуса, старательский фарт, мгновенные состояния... История тягучая, события ставились прочно, как избы, и для того, казалось бы, только, чтобы старики поведали внукам...

Вот и род Карпинских глубоко здесь укоренился; поколения сменялись поколениями, а обычаям смены не было. Детей мужского пола посылали на воспитание в Петербургский горный кадетский корпус. Почин сей положил Михаил Карпинский, определивший сына своего — Михаила на учение в 1791 году. Этот Михаил Михайлович значится в корпусных списках под номером первым. «Карпинский I». Наш герой при зачислении получил номер 5. Опустим номера 2 и 3, обратимся к 4 — это отец. Петр Михайлович. Он женат был на дочери начальника Богословских заводов, который, в свою очередь, взял в жены сестру знаменитого металлурга Павла Петровича Аносова (того, кто ковал булаты: куш-гыдым, крупный харасан, табан и кара-табан — прославленные и трудновыводимые сорта дамасской стали). Таким образом, повенчались два потомственных инженерных рода. У Петра Михайловича и Марии Фердинандовны Карпинских родилось пятеро детей; Александр был четвертым.

«По указу Его Императорского Величества Пермская Духовная Консистория слушала прошение Корпуса Горных инженеров Подполковника Петра Карпинского о выдаче метрического свидетельства о рождении сына его Александра и справку, по которой оказалось в метриках Турьинских Рудников Михайловской церкви под № 9 Генваря двенадцатого дня 1847 года. У майора Корпуса Горных инженеров Петра Михайловича Карпинского и законной жены его Марии Фердинандовны родился сын Александр. Воспреемники: Полковник Корпуса Горных инженеров Фердинанд Богданов Грасгов и вдова Обер-Бергермейстера жена Анна Захарова Петерева. Крестник Священник Александр Кубасов с Диаконом Димитрием Ляпустинским... Ключарь Протоиерей Григорий Мяськов».

Таков первый документ, открывший архив Александра Петровича Карпинского. Из него явствует, кроме факта рождения, что Петр Михайлович за время со дня крещения младенца в Михайловской церкви и до выправления метрики в Перми получил повышение в чине, из майора стал подполковником. Помянутые Турьинские рудники1 на севере Урала — богатейший уголок! Брали медь, золото, платину, серебро и каменный уголь. Кругом леса — тогда непроходимые. Река Турья типичная уральская: мутна, извилиста, споро бежит. Когда-то рудничные разработки принадлежали купцу Походяшину, у него перекупила их графиня Строгонова. Рассказывали, что она заплатила миллион серебром и послала управляющего обследовать местность. Возвратясь в Петербург с докладом, он остановлен был у дверей кабинета нетерпеливым вопросом:

— Ну что? Небось я прогадала?

— Графиня! — поклонился управляющий. — Вы самая богатая наследница на свете.

В октябре 1847 года «Карпинский 4» стал полковником и получил новое назначение: в Екатеринбург начальником тамошних горных заводов. Должность высокая, почетная, хлопотливая — следить за плавкой и шахтной добычей.

Екатеринбург был центром горной промышленности края и до отмены крепостного права управлялся не гражданским, а военно-горным ведомством. Несмотря на это, нравы жителей были далеко не казарменные! Старатели, охотники, путешественники, торговцы — народ шумливый, щедрый и выносливый; славились на весь мир екатеринбургские гранильщики. Шкатулки из порфира и малахита, вазы и подсвечники из яшмы и орлеца, бусы, подвески к серьгам, кресты, печати, письменные приборы из местного камня с жадностью покупались за границей. Дети играли в рудознатцев, закапывали булыжник под тополем и рыли к нему шурф. «Самородок!» — кричали. У отца было добродушное вислоусое лицо, за обедом он рассказывал об опоках, забоях, отвалах. Брал сыновей с собою на заводы. Завороженно смотрели они, как горновой длинной кочергой разбивает лоток. Сноп тяжелых искр. И выкатывается медлительная струя раскаленного металла. Обдает жаром и сыровато-терпким запахом гари.

Ребятишкам слова «диорит», «россыпь», «промывка» привычны, как «сосна», «каравай», «валенки».

«Мое детство в родительском доме, — вспоминал в старости Александр Петрович, — прошло среди природы Среднего и Южного Урала, разнообразной по рельефу... По вечерам вид звездного неба пробуждал интерес к естественным явлениям».

Легко заключить из этих слов, что отец брал сына и в дальние поездки, к югу, в Оренбуржье.

Петр Михайлович и умер, находясь в служебной поездке. Случилось это осенью 1856 года в Уфе. Распутица не позволила перевезти гроб в Екатеринбург, похоронили в чужом городе, и в последний путь его провожали чужие люди.

Небольшие сбережения скоро истаяли. «Несмотря на служебные успехи отца, вдова не смогла бы дать сыну образование, если бы не правило, по которому дети горных инженеров могли получить образование за казенный счет», — писал Карпинский.

Образование они могли получить, конечно, в Петербургском горном кадетском корпусе.

По осени со всего Урала съезжались в Екатеринбург малолетние сыновья инженеров. Они жили в доме управляющего округом, ожидая, пока составится золотой караван. Он и в самом деле был золотым! С ним переправляли в столицу добытые за год золотой песок, слитки и крупные самородки. В одно прекрасное утро к Исетскому пруду подавали телеги и тарантасы, распахивались ворота горного управления, и казаки выносили кованые сундуки и ларцы. Генерал досматривал, как их устанавливают и увязывают, как усаживают детей в тарантасы.

— Трогай! — приказывал.

И караван, сопровождаемый полувзводом уральских казаков, отправлялся в путь.

В одном из тарантасов ехали братья Карпинские — Миша, Алексей и Александр.

Караван долго екал. То широким трактом, то проселками. Ночевать останавливался на постоялых дворах, а бывало, и в лесу. Разводили костер. Вокруг него вилась мошкара. Казаки затягивали песню. Булькала каша в котле. Волки выли неподалеку. Утром снова в путь. Мимо увалов, и логов, и темных недвижных озер. Мимо пашен и приземистых заводских строений. Через высокие леса и окатистые хребты. Встречали бродяг и схимников. И незаметно въехали в другую страну, где ниже деревья и глинистее поля. Прощайте, горы.

Ах, Урал... Русь-то да, она бы и без Урала стояла. Но Россия нет.



Глава 2

Горный кадетский...

Он был основан в 1773 году (одно из старейших учебных заведений в стране!) и поначалу размещался в двух каменных зданиях, откупленных по распоряжению Сената на углу 22-й линии Васильевского острова и набережной Невы. Недолгое время спустя правительство приобрело близлежащие участки и поручило Андрею Никифоровичу Воронихину составить проект и ведать строительством. Архитектору было 46 лет, он находился в самой зрелой поре своего таланта и создал великолепное здание, архитектурный шедевр, без которого немыслим теперь Ленинград. Превосходен фасад, выходящий на Неву, с тяжеловатой и стройной колоннадой и классическим фронтоном с двуглавым орлом посредине; соразмерен колоннаде и тоже чуточку грузноват лестничный марш, который завершается двумя аллегорическими скульптурными группами: слева Плутон, похищающий Прозерпину, справа Геркулес, схватившийся с Антеем. Они резаны, быть может, неоригинальной, но крепкой рукой и удивительно верно вписаны в общий контур.

Горный корпус — заведение военизированное и закрытое; учащиеся распределены по ротам, ими командуют фельдфебели и унтер-офицеры; помимо общеобразовательных и специальных предметов, изучаются ружейные приемы, маршировка, хоровое пение, фехтование, гимнастика и танцы. Форма учащихся: двубортный мундир, узкая черная портупея, шинель темно-серого сукна, каска, на которую в высокоторжественные дни водружался султан; к балам выдавались белые замшевые перчатки.

Распорядок дня исключительно строг: в семь часов барабанный бой возвещает «повестку» (побудку); в три четверти восьмого — построение в малом рекреационном зале; оттуда маршировали в большой рекреационный зал. Дежурный офицер рапортовал. Роты маршировали в столовую. Тут, на длинных столах, уже ждали кружки со сбитнем, покрытые круглыми булочками; сбитень — горячий напиток на меду, приправленный специями, — полагалось по утрам пить вместо чая. Считалось полезнее. В двенадцать кухонные солдаты разносили по классам в корзинах куски черного хлеба, посыпанного солью; таков утренний рацион. В час дня отделения снова маршировали — одни на плац, другие в рекреации. Классы, то есть уроки, были утренние и вечерние; после обеда и после вечерних классов кадетам дозволялось предаваться играм и забавам, «свойственным их летам». В восемь вечера садились готовить задания на следующий день; в девять с половиной ужинали; в десять с половиной барабанные палочки возвещали отбой.

Этот порядок никогда не нарушался и поначалу казался мальчишкам невыносимо однообразным; но очень скоро они привыкали и даже находили в нем притягательную прелесть. Дважды в неделю их выводили к Неве; там были оборудованы превосходные купальни. Купались с ранней весны до поздней осени, пока температура воды не опускалась ниже 13 — 14 градусов. Дважды в неделю выводили на прогулку по окрестным улицам — строем поротно, и не в одном окне раздергивались занавески и быстрые девичьи глазки пробегались по двубортным мундирам, черным портупеям и по юным лицам, упоенно-строгим, с едва заметным пушком над губой...

На весь Петербург славились балы, задаваемые Горным. К ним задолго готовились: декорировали залы, в вестибюле устанавливали кадки с экзотическими растениями. В означенный вечер зажигали бра, люстры, лампы — их было несметное множество. Гремел оркестр. В антрактах между танцами разносили фрукты, лакомства, напитки. Двери в сад распахивали, оттуда веяло свежестью... Надо сказать, что кадетов-горняков как отменных кавалеров и танцоров охотно приглашали на балы в другие институты — чаще всего в женский Патриотический...

Директором в первые годы учения Карпинского был Сергей Иванович Волков, генерал-майор, «красивый, видный, почти совсем седой мужчина лет около сорока пяти, прекрасно воспитанный, с изящными и аристократическими манерами». Воспитательную, как выразились бы сейчас, работу вели командиры рот полковники Жуковский и Добронизский. О последнем с симпатией писал Александр Петрович: «Вспоминаю о В.П.Добронизском, наблюдавшем за порядком той половины воспитанников, в которой я оставался все время моего пребывания в закрытом институте. Жизнь его была тесно связана с ними, и почти все время он проводил среди воспитанников. Когда Институт сделался открытым, он приходил на главное крыльцо Института, беседовал не без грусти с проходящими знакомыми ему студентами и быстро угас».

Воспитанник Горного А.Кавадеров оставил колоритный портрет Добронизского; поскольку за ним открываются подробности (выписанные не без юмора) кадетского быта, стоит его привести; но прежде маленькое дополнение: полковник в одном из сражений был контужен, отчего рот его перекосило, и он беспрестанно как бы отплевывался. «Чуть, бывало, заметит в ком-нибудь особую вялость или бледность лица, как уже встревожится и подзовет к себе:

— А, тьфу, тьфу, поди-ка сюда! Что ты так бледен?.. Нездоров? А? — и, спрашивая, заботливо оглядывает кадета и щупает ему голову.

— Нет, ничего, полковник...

— Врешь! Тьфу, тьфу... Сейчас же... Слышишь!»

В его строгой требовательности было что-то детское; подчас им овладевало раздражение, но подопечные легко ему все прощали.

«— Ты все врешь! Тьфу, тьфу... Врешь!.. Да! Ты дрянной мальчик, тьфу, тьфу... Дрянной!.. Я тебя высеку... тьфу, тьфу... больно высеку... Марш за мной!» — и с необыкновенной скоростью мелкими и частыми шажками несся к цейхгаузу (там отведено было место для наказаний). Розги в те времена были делом обычным; впрочем, Добронизский прибегал к ним крайне редко, ему «это было неприятнее всего» и если уж приходилось, то «сек обыкновенно слегка: не больно, единственно ради соблюдения формальности».

Всю корреспонденцию на имя кадетов получал ротный; у него же хранились их документы и небольшие денежные суммы, присылаемые родителями: по субботам и в предпраздничные дни он выдавал их тем, кому разрешалась увольнительная, у кого были родственники в Петербурге, за кем послан сопровождающий, а в ненастную погоду экипаж; в иных случаях из корпуса не выпускали. «Процедура совершалась в дежурной комнате; окруженный кадетами, усаживался Добронизский за стол и вынимал записную книжку.

— А сколько тебе? Тьфу, тьфу, — обращался он к вызванному по очереди кадету.

— Полтинник, — отвечал тот.

— Что? Полтинник! Тьфу, тьфу... Ах ты мотыга! Тьфу, тьфу... Будет с тебя и двугривенного.

— Нет, полковник, дайте, пожалуйста, полтинник... мне очень нужно.

— Нет, нет... тьфу, тьфу... И не проси. Больше тридцати копеек не дам.

— Ну, хоть сорок... Пожалуйста.

И, получив свое, кадетик удалялся и уступал место следующему».

По тому времени оснащенность лабораторий и учебных кабинетов Горного была отменной: макеты, колбы, глобусы, препараты, разного рода механизмы, реторты изготовлены лучшими отечественными мастерами; покупалось оборудование и за рубежом. Библиотека содержала тысячи томов на европейских языках, музейум, множество палеонтологических и каменных экспонатов. Особой славой пользовалась шахта — да, вполне настоящая, хоть и небольшая, вырытая во дворе. Опускались в нее по узкой лестнице, держа факел; внизу встречал маркшейдер и вел по галереям, квершлагам, штольням, забоям. В стены были искусно вмазаны отломки (шурфы) пород, привезенные из разных мест, так что по ходу экскурсии можно было получить наглядное представление о геологии. Словом, это было уникальное учебное пособие, каким редко какой институт в мире в то время мог похвастать.

Преподавался обширный круг общеобразовательных и горных дисциплин, причем излагались различные, иногда противоположные точки зрения на природные явления. Например, в химии противостояли друг другу две теории: унитарная и дуалистическая (согласно первой вещество имеет целостное строение, а химическая реакция и формула дают лишь относительное представление о составе вещества; согласно второй все тела имеют двойственное построение, подобно окислам и солям). Так вот, органическую химию читали по дуалистической системе, неорганическую — по унитарной. Впоследствии Карпинский весьма одобрительно отзывался о такой методе преподавания: она вводила ученика в атмосферу научных споров. В геологии властвовали две концепции: нептунистов и вулканистов. «Все из моря» и «все из огня» — так упрощенно можно передать главный тезис каждой из школ, между ними происходили ожесточенные дискуссии. Слушателям Горного преподносились и та и другая теории.

Излагались учения Кювье и Ламарка; первое отдавало апокалипсизмом («теория катастроф»), во второй сильны начатки эволюционизма. Наконец, широко обозревались труды Лайеля, гениального натуралиста и систематика.

Как видим, Горный давал разностороннее и солидное образование; добавим сюда музыкальные репетиции и вечера (именно в эти годы у Карпинского зарождается интерес к музыке, позднее переросший в страстное увлечение), посещение театров и художественных выставок. Летом для кадетов, затруднявшихся выехать к родным, снимали дачи в Парголове: на досуге много читали, музицировали и занимались с репетитором иностранным языком. В огромном парке графа Шувалова практиковались по геодезической съемке; в последний день каникул парк иллюминировался, и практиканты устраивали гулянье с концертами и танцами для парголовской молодежи. Александр был как раз из тех кадетов, которым добираться к родным было затруднительно, — парголовские каникулы многое ему дали.

Но замкнутая среда, дисциплина, наказания (даже розгами!), строевая муштра не потворствовали ли появлению дурных наклонностей у ребят? Совсем напротив! Горный в этом смысле заведение примечательное: «Все неприглядное в нравственном отношении, как-то: заискивание, лесть, ложь, скупость, попрошайничество и вообще все гаденькие и нечестные поступки строго порицались и клеймились презрением большинства... Направление, которого держались кадеты, было поистине прекрасное», — вспоминал А.Кавадеров. В двадцатые годы нашего столетия некоторые бывшие воспитанники стали порицать старые порядки, напирая в своем недовольстве главным образом на военные устои быта. Возражая критикам, Карпинский писал: «Принято изображать этот быт в сгущенных мрачных красках. Ничего этого, в сущности, не было, и 60 лет тому назад пребывание в закрытом Институте... было более свободным, чем даже позднее в большинстве интернатов казенных и частных гимназий, не говоря уже о корпусах».

В Горном училось много поляков. В 1863 году они один за другим исчезли. Бежали. Как вскоре выяснилось, на родину, чтобы примкнуть к повстанцам. Некоторые выдвинулись в число руководителей. «Один из воспитанников, Чернявский, стоял относительно долго во главе отряда». «К полякам (как и к коллегам других национальностей) отношение было товарищеским, и думаю, что со стороны поляков оно было таким же...» — вспоминал Александр Петрович. Пережив поражение и плен, юноши отправлялись в Сибирь; многие из них нашли в себе силы вернуться к научной работе. Карпинский счел необходимым напомнить об их ученых заслугах. Они «способствовали просвещению страны; некоторые же оказали большие услуги научному изучению Сибири... такими деятелями были Чекановский и Черский». Как признается Александр Петрович, «убеждения большинства студентов были ультралиберальными». При строгостях и муштре! (Или благодаря им?)

Незадолго до обнародования крестьянской реформы корпус был преобразован в институт. Офицерский надзор упразднен, правила внутреннего распорядка ликвидированы (ложись когда хочешь, только утром на лекции не опаздывай... да и за это не очень-то взыскивали!), столовая закрыта. Вместо казенного питания назначалась стипендия в 25 рублей, «на которую. — замечает Карпинский, — скромно можно было существовать».

В один прекрасный день студенты снесли свои форменные куртки, шинели и брюки в портняжный цех и некоторое время расхаживали «кто в чем», скоро им возвратили их достояние в перешитом виде, превращенном в цивильное платье, «конечно, не изящное, но не худшее, в котором мы недавно щеголяли». Месяц назад они понятия не имели о стоимости, скажем, кровати, на которой почивали по ночам и присаживались днем, коли такая возможность представлялась. А случись, ослабнет сетка или порвется одеяло, комендант присылал плотника Никифора с мотком проволоки и катушкой ниток, и тот живо заметает, подтянет и приведет в должный вид. Теперь студентов вызвали в канцелярию и заставили расписаться под длинным списком предметов, выдаваемых во временное пользование с полной ответственностью за сохранность. Кровать, тюфяк, подушка, простыня...

Свобода, оказывается, сопряжена с разного рода сложностями и большими формальностями...

Все же — и как можно в том усомниться — они радовались ей, усматривая «одним из главных преимуществ нового строя, — с улыбкой припоминал Карпинский, — освобождение от форменной одежды, избавлявшей от внешнего уличного офицерского и полицейского наблюдения». Прежде-то как бывало? Стоило кадетам переступить порог ресторана, как тут же являлся городовой и козырял с извинениями: «Господа, я удивлен, видя вас в таком месте...» А теперь? «Двери всевозможных ресторанов и различных увеселительных заведений оказались широко раскрыты, и большинство в этом отношении свободу использовало».

Александр и сам, как можно судить, вовсе не был чужд развлечений; правда, они у него носили не узко, так сказать, утилитарный характер. «Любовь к музыке вызывала и посещение трактиров с большими хорошими органами. Особенно для этой цели посещался трактир «Палермо» на Большой Итальянской против Пассажа, где, между прочим, орган исполнял марш из «Тангейзера» Вагнера, оперы которого еще не ставились в Петербурге. На расписании органных валов значилось, что это марш из оперы «Еловые домики»... Более взрослые любители не одной музыки охотнее посещали трактир «Лейпциг» на Офицерской, откуда при очень пошатнувшейся дисциплине возвращались поздно, а иногда и с повышенным настроением и пониженным сознанием. Небольшая часть увлекалась картами и в «занимательных» комнатах проводила за игрой часть ночи... Я предпочитал два дня не обедать, чтобы раз на галерее прослушать оперу». Питаться вообще теперь, после всех перемен, приходилось «или холодной едой с чаем, или в кухмистерских... или даже в так называемых греческих кухмистерских, очень дешевых, но не всегда доброкачественных». Однако, если и выпадало «иногда голодать, то по недостатку расчетливости или по иным случайным причинам». Четвертная в месяц свалилась на молодых людей, совершенно не подготовленных к самостоятельному ведению хозяйства; экономику горных работ им читали, а экономику холостяцкой жизни, разумеется, нет...

С быстротой, способной вызвать удивление, менялся облик вчера еще безукоризненно подтянутых, стройных и чистеньких кадетов. Прически стали небрежны, манеры расслаблены, смех снисходителен, суждения категоричны; появились завзятые острословы, которые, казалось, жизненной задачей себе поставили поддевать всех и вся и втягивать в словесную дуэль. Прежде, осматривая кадета перед тем, как подписать увольнительную, полковник Добронизский приказывал: «Самому идти, усы оставить здесь!» — и юноша беспрекословно возвращался в спальню и доставал из тумбочки помазок. Теперь же завелись у старшеклассников и бородки, и бакенбарды, и прочие ухищрения лицевой растительности, полковник, тьфукая и отплевываясь, только махал рукой. Все изменилось! Бедный полковник Добронизский!

Офицеры в институт более не приходили; один Валериан Петрович никак не мог с ним расстаться. Каждое утро, одетый по форме, подъезжал на извозчике, бодро взбегал по лестнице — и останавливался, словно впервые догадавшись, что спешить некуда. Круто поворачивался, доставал портсигар. Иные из студентов набирались дерзости, просили закурить. Он не отвечал, строго дергал головой. Если подходил кто-либо из бывших подопечных его, он выспрашивал об оценках, о поведении и о здоровье родителей, которых помнил по именам. Строгий, сухой, прямой, он стоял с таким видом, будто докурит папироску и помчится по долам; но, бросив в урну окурок, вынимал портсигар. Кавадеров пишет, что иногда заставал его печально обходящим бывшие роты и отделения. «Подолгу останавливался на одном месте, часто и грустно задумывался. Такое душевное состояние не могло пройти для него бесследно. Он стал заметно хиреть и вскоре же скончался».

...Не обретает ли наш рассказ о юности Карпинского некоторую однобокость? Мы повествуем о студенческих нравах, институтской реформе, но не об Александре и его друзьях. Увы, о том ничего не известно. В своих более чем кратких записках Александр Петрович ничего о себе не сообщает; они написаны, похоже, лишь для того, чтобы защитить от нападок кадетскую старину. Не находим упоминаний о Карпинском и в мемуарах других воспитанников. Чем это можно объяснить? Скорее всего тем, что Карпинский ничем особенным не выделялся. Не был слишком шаловлив или драчлив, не отличался яркими способностями. Учился хорошо, даже очень, но не блистал. Никто из сверстников или преподавателей не взялся бы предугадать его судьбу. И никто, конечно, не смог бы ее предсказать...

После этого отступления читатель не упрекнет нас, если мы перейдем непосредственно к выпускным экзаменам. Чем ближе к ним, тем пышнее задавались балы и шились костюмы к спектаклям. «Устраивались инсценировки эпизодов из учебников и хрестоматии в стихотворной форме, а однажды была поставлена особая, написанная Скальковским оперетка «Дон Алонзо» (предвосхитившая этот еще неизвестный в нашей столице род представлений)... Музыку к ней и оркестровку скомпоновал воспитанник Дмитревский... Был исполнен фривольный французский танец на балу у короля...»

Александр играл в оркестре; руководил им известный дирижер Михайловского театра Бетц. Как-то пришлось в несколько дней выучить партию контрабаса, инструмента доселе незнакомого. «Гармонифлют заменил флейту и кларнет. Исполнялись увертюра к «Свадьбе Фигаро» Моцарта и другие пьесы».

Скальковский, сочинивший либретто «Дона Алонзо», сокурсник Александра, вскоре займет важный пост в Горном департаменте и сделает кое-какую литературную карьеру. Карпинский оставил запоминающуюся характеристику: «Ярый консерватор и бюрократ, талантливый, остроумный писатель, ради красного словца никого не жалевший, автор не только фельетонов и занятных книг, но и серьезных сочинений, как бы старавшийся своею деятельностью оправдать известное изречение, что всякий род литературы хорош, кроме скучного».

Из выпускников Горного Карпинский упоминает еще Н.К.Михайловского — известного публициста (правда, он шел двумя годами раньше и курса не кончил, был исключен) и философа Н.Дебольского, автора книг «Введение в учение и познание», «О диалектическом методе», «Философия будущего» и других.

Выпускных экзаменов ждали со страхом; профессора стращали тем, что может приехать сам император. Но то ли сказался переходный период, то ли по какой другой причине строгостей на экзаменах особых не было, но и былой торжественности тоже. Карпинскому в дипломе выставили следующие оценки: по закону божьему, русскому языку, истории, геометрии, географии, статистике, прикладной и горной механике, минералогии — очень хорошие; по остальным предметам — среди них французский и немецкий языки, теоретическая механика, геогнозия — хорошие; «изрядные» знания выказал он в рисовании. «Окончивший с полным успехом курс учения в Институте Корпуса Горных инженеров Александр Карпинский за прилежание и отличные успехи в науках награждается малою золотою медалью».

Еще прошлогоднему, 1865 года выпуску присваивались офицерские звания, и в зависимости от чина выдавалась на обмундирование определенная сумма: поручикам по 150 рублей, подпоручикам по 125. Теперь они были гражданскими, и всем выдали по 130 рублей.

Им было по 18 — 20 лет, в чемоданах лежали дипломы инженеров, предстояло разъехаться кому куда, по глухим уголкам страны, чтобы, руководя людьми и техникой, вести разведку и добычу. Доведется ли снова увидеть Петербург и родной Горный?

«Каждый мог определиться на государственную службу в желаемый им горнозаводской район.

Я выбрал Урал, где родился и провел детские годы, а на Урале — Златоустовский округ, привлекавший меня своей красивой разнообразной природой, с его минеральными копями, золотыми россыпями, огромными открытыми работами железных рудников... с его доменным, чугунолитейным и стальным производством и разнообразием почвенного (т.е. геологического) состава. Все это было знакомо мне в пределах моего детского понимания и наблюдения еще до вступления в Институт».



  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   20


База данных защищена авторским правом ©ekonoom.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница