К соотношению понятий “реформа”, “революция сверху” и “революция снизу”




Скачать 155.88 Kb.
Дата11.05.2016
Размер155.88 Kb.
Ш.М. Мулюков

К СООТНОШЕНИЮ ПОНЯТИЙ “РЕФОРМА”,

РЕВОЛЮЦИЯ СВЕРХУ” И “РЕВОЛЮЦИЯ СНИЗУ”
Быстрое крушение идеологии и практики социализма в конце 80-х – начале 90-х годов XX века породило множество толкований и объяснений причин краха СССР. Условно все теоретические оценки можно отнести к двум направлениям.

Первое – исходит из несостоятельности экономического и политического устройства Советского государства с насильственно реализованной утопией. Сюда можно отнести как современных “славянофилов”, так и “западников” [1].

Второе – основывает свою позицию на известных высказываниях лидеров “новых левых”, что в ходе строительства социализма были искажены партийные нормы, которые должны были опираться на “творчество самих народных масс” (Ленин). В результате – установился партийно-государственный диктат, впоследствии окончательно лишившийся политической поддержки со стороны общества.

Однако, как бы не толковались причины крушения СССР, нельзя забывать о том, что в 1917 г. совершился мгновенный и не пробудивший сопротивления крах Российской императорской власти. При всем различии объективных и субъективных предпосылок крушения Российской и Советской империй, все же прослеживается общая закономерность обеих трагедий. В чем же она выражается?

На мой взгляд, подобная закономерность очевидна при анализе таких социальных явлений широкого общественного масштаба, как, например, “революция сверху” и “революция снизу”, которые сыграли существенную роль в эволюции отечественной государственности. Закономерность краха самодержавия и Советского государства была обусловлена тем, что, во-первых, государство - власть совершенно игнорировало интересы личности (отсутствие личностного начала в обществе) и всячески стремилось к самосохранению посредством либо откровенного насилия, либо проведением реформ “сверху”, которые не меняли сути политической системы; во-вторых, медленные, половинчатые преобразования “сверху” и в период военно-бюрократической диктатуры (самодержавие), и в условиях партийно-государственного диктата могли лишь оттянуть время крушения этих режимов, но ни в коей мере не устраняли опасность революций “снизу”[2].

Вопрос соотношения понятий “революция сверху” и революция “снизу” далеко не новый. В советское время этот вопрос увязывался в основном либо с политической историей дореволюционной России, либо с очередной волной борьбы с буржуазным реформизмом. Известная дискуссия 1968-1972 гг., посвященная генезису, социальной природе и эволюции абсолютизма в очередной раз обнаружила стремление многих авторов к преуменьшению роли социальных реформ в условиях царской России [3]. Сегодня, говоря об истории реформ в России, особенностях самодержавия в деле реализации этих реформ до и после 1861г., многие авторы акцентируют внимание на роли российских самодержцев как основного фактора крупных социальных преобразований, а такому феномену, как “революция”, придается оттенок злой воли революционеров-радикалов. Более того, само понятие “революция” исчезает из политического лексикона многих политических лидеров России, а 7 ноября как день празднования Великой Октябрьской революции после 1991г. по воле власти подвергнут астракизму и сегодня вычеркивается из отечественной истории.

Понятно, что такие резкие перепады в изучении политического развития России еще более обострили потребность исследования действительных причин противоречивости эволюции государственности.

“Почему не удались в России за три столетия “догоняющего развития”, прошедшие со времен Петра Великого, все проводимые “сверху” крупные социальные реформы? В силу чего не дали исторически обнадеживающего результата произошедшие в XX веке в России три народные революции?” - задаются вопросом Е. Плимак и И. Пантин в своей работе “Драма российских реформ и революций” [4].

Одну из основных причин неудачи российских реформ авторы выводят через сравнительный анализ преобразований на Западе и в России. “Российская телега” и “европейский паровичок” - такими определениями характеризуются темпы буржуазного развития стран Европы и отечественной империи. Трудно не согласиться с тезисом о том, что под приобщением той или иной страны к цивилизации имеется в виду ее буржуазное преобразование и экономически, и политически. Что же касается России, то здесь нетрудно заметить факт политического консерватизма. Самодержавие, прибегая к тем или иным реформам, всегда преследовало свои цели – укрепление абсолютистской власти и недопущение всякого инакомыслия относительно политического переустройства.

Но реформы в Российской империи все же были; были они и в Советском Союзе; идет хроническое реформирование всех сфер и в современной России. Объективные условия эволюции при всей непоследовательности проводимых реформ все же вынуждали власть идти на определенные преобразования (в большинстве случаев социально-экономического характера). Но всегда ли эти преобразования в царской России укладывались в понятие “реформа”? В советское время реформа воспринималась как отдельное переустройство какой-либо сферы общественной жизни, и в большей части это явление рассматривалось как объективная необходимость каких-либо преобразований в буржуазном обществе. Для исследователей-марксистов понятие “реформа” довольно часто увязывалось с понятием “реформизм”.[5], а в политическом лексиконе руководителей того периода предпочтение отдавалось революционным преобразованиям [6].

Что касается современного понимания реформы, то оно, отвергая идеологическую зацикленность, отмечает степень влияния реформы на качественную перестройку той или иной сферы общественной жизни. К примеру, В. Ильин считает, что “реформа – направленное, радикальное, всеохватывающее переустройство (или планируемая модель такового), предполагающее изменение порядка сущностного функционирования социальной структуры, обретение ею принципиально иного фазового состояния”[7].

Но и здесь не все ясно. Все ли реформы, проведенные и проводимые в России, были радикальными и всеохватывающими по своей сути? Если брать, к примеру, реформы Александра I (реорганизация государственного управления, указ о свободных хлебопашцах 1803г. и т.д.), то они не носили характер качественной перестройки социальной структуры и в конечном итоге не увенчались успехом. Но это были реформы. Подобные примеры можно продолжать на протяжении практически всей истории дореволюционной, послереволюционной и современной России, когда реформы касались некоторых сторон социального организма (экономической, политической, культурной и т.д.), но не меняли его сущности. Говоря языком философской рефлексии, отдельные реформы привносят серьезные количественные изменения, которые со временем могут привести и к изменениям качественным, но в рамках определенных социальных сфер. На мой взгляд, различное влияние реформ на эволюцию общества трудно свести к какому-то единому определению [8]. Отсюда и разное понимание категории “реформа”. Что касается России, то она пережила различные этапы эволюции посредством реформирования сверху, включая крестьянскую реформу 1861 г. и др., социально-экономические результаты которых не укладываются в традиционное содержание понятия “реформа”. Следует отметить, что в подобные переломные моменты (60-е годы в Германии и России) происходят не только социально-экономические перемены, но в конечном итоге они принимают политический характер и открывают новую страницу в истории – а именно, носят буржуазный характер. Не случайно Ф. Энгельс назвал события в центре Европы 60-70-х годов “революцией сверху”. Взять хотя бы объединение Германии – это была перемена крупного исторического плана, выполнение одного из главных завещаний революции 1848 года – ее лозунга “единство”. Сложнее обстояло дело с выполнением другого завещания революции 1848 года – ее лозунга “свобода”. Германия по-прежнему оставалась страной монархической, всякие политические свободы совершенно исключались, а насилие становится “повивальной бабкой” новой Германской империи. Основной целью “революции сверху” О. Бисмарка было объединение германских земель и усиление королевской власти на всей территории единой Германии. Именно во имя династии Гогенцоллернов он вел войны с соседями Пруссии, объединял и “опруссачивал” Германию. Во имя тех же интересов Бисмарк вводил и прямые выборы, и всеобщее избирательное право, считая их наиболее прочными гарантиями консервативных устоев монархии. Но в конечном итоге творец “революции сверху” стал жертвой собственной политики – достигнутый результат был прямо противоположен поставленным целям. Энгельс прямо отмечал: “Бисмарк под конец становится реакционером, тупеет… Юнкер [в Бисмарке] выступает на первый план за отсутствием других идей” [9].

Проводя параллель между социально-экономическими и политическими процессами в 60-е годы XIX века в Германии и России, нетрудно заметить, что при всем их различии, очевидна схожесть основной цели этих преобразований – сохранение абсолютизма. Понятие “революция сверху” достаточно часто упоминается в работах Ф. Энгельса, когда речь идет о радикальных изменениях в социально-экономическом плане, но при условии сохранения прежних политических институтов и режимов. Противоречивость данного феномена не позволяет говорить о полномасштабных переменах, как это было, к примеру, во время Великой французской революции, когда в корне менялась политическая система в результате насилия и террора со стороны лидеров новой власти, пришедших к управлению государством на волне массового выступления “снизу”.

“Революция сверху” со слов К. Маркса, с одной стороны, проводится реакционными классами, с другой – выполняет программу революции. Но программа революции выполняется не в ходе вооруженного столкновения на баррикадах, а тесно увязывается с реформаторской деятельностью существующей верховной власти. Эта деятельность чаще всего выступает в роли клапана, предотвращая неизбежный социальный взрыв снизу. “Революция сверху” имеет много общего с социальной реформой, однако результаты ее не могут гносеологически ограничиваться рамками реформы. “Революцию сверху” отличает также объективная обусловленность крупномасштабных преобразований, необходимость которых становится очевидной даже для абсолютных монархий.

Понятие “революция сверху” неоднократно упоминается в работах В.И. Ленина при характеристике крестьянской реформы 1861 г. и реформ П. Столыпина в начале XX века [10]. Известно также, что В.И. Ленин отмену крепостного права рассматривал как переворот, “последствием которого была смена одной формы общества другой – замена крепостничества капитализмом” [11]. При этом по значению он приравнивал этот переворот к революциям, которые произошли в конце XVIII и в течение XIX веков в Западной Европе. “Крепостничество было вытеснено из всех стран Западной Европы. Позднее всех произошло это в России”[11]. В свое время Ф. Энгельс также рассматривал разложение крестьянской общины в пореформенный период в России как настоящую социальную революцию. “Освобождение крестьян в 1861 г. и связанное с ним – отчасти как причина, а отчасти как следствие – развитие крупной капиталистической промышленности ввергли эту самую неподвижную из всех стран… в экономическую и социальную революцию” [12].

Историческая и философская наука советского периода достаточно часто проявляла интерес к такому социальному явлению, как “революция сверху”, когда речь идет о поворотных этапах развития той или иной страны: отмена крепостного права в России; объединение Германии и реформы О. Бисмарка; революция Мейдзи в Японии во второй половине XIX века; столыпинские реформы, младотурецкая революция 1908г. в Османской империи, капиталистическая модернизация Греции, Египта, Испании, Ирландии и других стран в начале XX века; “белая революция” в Иране (60-е годы XX века) и продолжающиеся тенденции капиталистических преобразований в современном мире, все это так или иначе попадает под характерную для “революции сверху” структурную перестройку социально-экономических отношений в обществе, которые, в конечном итоге, влекут за собой изменения в политической системе. При всем различии (национальных, территориальных, социально-экономических, политических традиций и т.д.) “революция сверху” в этих странах имеет общую, существенную характеристику – власть активно пытается решить посредством реформ объективно назревающие в обществе проблемы, грозящие перерасти в социальную катастрофу [13]. Следует отметить, что интерес к такому явлению, как “революция сверху”, был вызван в 70-е - 80-е годы XX века прежде всего тем, что в этот период страны Латинской Америки, Ближнего Востока и других регионов мира буквально потрясла волна “верхушечных преобразований”. В рамках этой теории реформы “сверху” рассматривались, прежде всего, как альтернатива социальной революции, причем альтернатива вынужденная, обусловленная рядом объективных и субъективных причин. Чаще всего “революция сверху” рассматривалась, как попытка власти сбить волну революционных настроений “низов” и тем самым сохранить прежние политические институты.

Критическое отношение современных исследователей к теоретическим постулатам К. Маркса, Ф. Энгельса и особенно В.И. Ленина, на мой взгляд, должно быть достаточно аргументированным, чтобы, по словам того же Ленина, “не вылить вместе с водой ребенка”. Дело в том, что как бы не хотелось отмежеваться от марксистских взглядов сообразно сегодняшней политической конъюнктуре, проблема верхушечных преобразований (бонапартистских тенденций во властных структурах) не будет выглядеть иначе. История России XIX начала XX века, как ее ни крути, со всей очевидностью иллюстрирует истинные причины реформирования “сверху”. А обратная связь результатов этого реформирования показывает - насколько адекватна реакция “низов” на эти инициативы власти. Пример трех российских революций начала XX столетия тому свидетельство.

При написании данной статьи были использованы работы как советских, так и современных авторов, затрагивающих в своих работах проблему “революции сверху”. Особо следует выделить статьи С.Л. Агаева, в которых отражен генезис формирования этого социального явления, а также проявления его в новейшее время. Опираясь на обширный исторический материал, автор анализирует объективные и субъективные предпосылки, которые вызвали к жизни “революции сверху” в России, Германии и Японии [14]. На примере этих стран С.Л. Агаев определяет содержательную сторону “революции сверху” и относит ее в целом к реформистскому пути общественного развития, хотя и отмечает сложный характер этого социально-политического феномена, находящегося на грани двух социологических понятий “революция” и “реформа”.

Отдельные стороны “революции сверху” рассматривались также в работах Е.Г. Плимака, М.А. Селезнева, В.Ф. Шелике, Д.Н. Гольдберга, П.А. Зайончковского, А.Г. Корсунского, Е.М. Жукова, А.С. Ерусалимского, Б.И. Коваля и многих других ученых, взгляды которых при всей своей приверженности к традиционной советской идеологии интересны с точки зрения научной постановки проблемы. К примеру, П.А. Зайончковский одну из главных причин, побудивших Александра II проводить широкомасштабные реформы в России, называет экономический и военный кризис накануне отмены крепостного права. Техническая отсталость российской промышленности прямо тормозила оснащение армии новейшим оружием, которое уже широко применялось в Крымской войне Англией и Францией, что, в конечном счете, предопределило поражение России. К тому же рост товарно-денежных отношений и частичное применение вольнонаемного труда в первой половине XIX века в условиях крепостничества вступали в противоречие с существующей политико-экономической системой. Все эти факторы, по мнению Зайончковского, привели к кризису феодально-крепостнической системы в целом. Наиболее ярким проявлением кризиса этой системы автор считает непрерывный процесс усиления эксплуатации крепостного труда (не только в сельском хозяйстве, но и в промышленности), что влекло за собой затруднение притока рабочей силы для частного предпринимательства [15].

Интересна и актуальна точка зрения Б.И. Коваля. В частности он отмечает не только активную реформаторскую деятельность национальных “верхов”, но и откровенную поддержку этой деятельности со стороны ведущих капиталистических государств, в частности США на примере Латинской Америки [16]. В 60-е – 70-е годы XX столетия политика модернизации социально-политической жизни развивающихся стран была тесно связана с американской доктриной “Союз ради прогресса”, предложенной в свое время президентом Дж. Кеннеди. Основную ставку эта доктрина делала на верхушечные изменения политико-экономической системы латиноамериканских стран в рамках стратегических интересов Соединенных Штатов. Позднее, в результате практической апробации, основные задачи доктрины были “отточены” современными политтехнологами, и сегодня они небезуспешно реализуются на территории бывшего Советского Союза. Россия, оставаясь в рамках традиционного общества на всем протяжении советского периода своей истории (особенно в области политической жизни), в 90-х годах XX века после снятия “железного занавеса” также становится объектом “цивилизационного” прессинга со стороны стран “развитой демократии”. Развал Советского Союза, грабительская приватизация, откровенное уничтожение военного и научно-технического потенциалов, свертывание отечественного промышленного производства и т.д. – вся эта разрушительная волна, инициированная западными советниками и политтехнологами, пронеслась в русле “демократических” реформ настолько стремительно, что к началу XXI века общество оказалось полностью втянутым в большую и нечистоплотную игру по новым, постсоветским правилам, установленным небольшой горсткой коррумпированных политиков и вездесущих олигархов. Пагубность для российской государственности этой игры официально осознается в начале XXI века, что, в конечном счете, вылилось в новую фазу реформирования. Но традиционный для России факт отсутствия прогнозов результата реформ, их неадекватность сложившимся экономическим реалиям дают общественный резонанс прямо противоположный задачам социального государства (См.: Конституция Российской Федерации. Глава 1, ст.7) [17].

Было бы неправильным проводить полную аналогию современных российских реформ с “революциями сверху” второй половины XIX - начала XX вв.

Во-первых, изменилась общественно-политическая ситуация в России – страна движется по-новому, продекларированному в Конституции, демократическому пути, который был сознательно выбран большинством российского народа в августе 1991г. Этот путь предполагает не только экономическую, но и политическую свободу личности, чего Россия не знала на протяжении всей предыдущей истории.

Во-вторых, реформы “сверху” сегодня не являются результатом угрозы революционных настроений “снизу”, а скорее наоборот, эти реформы инициирует сама власть, преследуя цель скорейшей интеграции с международными экономическими сообществами (ЕЭС, ВТО и т.д.). Другой вопрос – какие последствия влекут за собой эти реформы?

Что касается сходных моментов прошлых реформ и реформ современных, то здесь очевидна одна существенная деталь – ни тогда, ни сегодня правящая элита чаще всего не просчитывала и продолжает не просчитывать конкретные результаты преобразований “сверху”, и, как правило, следует давней социокультурной традиции российского общества – власть сама по себе, народ сам по себе. И что характерно – бюрократия (как верховная, так и местная) продолжает играть главенствующую роль в ходе реформирования; зачастую эта роль носит негативный характер; чиновник любого уровня в условиях несовершенного (“переходного”) законодательства с характерным для него упорством лоббирует законы и нормативные акты, подчас не отражающие реальное состояние общества. Согласиться с критикой подобной практики принятия законов могут, к сожалению, немногие из власть предержащих.


Примечания:


  1. А. Чубайс утверждает, что “…образ жизни, модель, общественно-экономическая формация, которую Россия несла миру, провалилась. Вместе с ее идеологией, ее экономикой, ее этикой. Мы были обречены на это поражение просто потому, что вся советская модель была направлена против личности. Она всегда приносила человека в жертву абстракции”. См.: Чубайс А. Построение либеральной империи – миссия России в XXI веке. – С. 4.

  2. Как отмечает В. Кожинов, “происшедшее в 1991 году было все же менее катастрофичным, нежели в 1917 году… ”. См.: Кожинов В. Беды и победы России. – М., С.21.

  3. См.: Рахматуллин М. К дискуссии об абсолютизме в России // История СССР. - 1972. - №4. – С.65-88.

  4. Плимак Е.Г., Пантин И.К. Драма российских реформ и революций. - М., 2000. – С.9.

  5. К примеру, Г.В. Шумейко так определяет характер проводимых реформ на Западе: “Реформы буржуазных правительств, помогая монополиям обеспечивать огромные доходы, создавали им возможность становиться производственно-техническими гигантами”. См.: Шумейко Г. Социальный прогресс, реформы и реформизм. - М., 1988. - С.37.

  6. Достаточно вспомнить сталинское положение об усилении классовой борьбы в период строительства социализма или лозунги периода горбачевской перестройки о продолжении идей Октябрьской революции в Советском Союзе и т.д.

  7. Ильин В.В., Панарин А.С., Ахиезер А.С. Реформы и контрреформы в России. - М., 1996. - С.13.

  8. Справедливости ради, надо отметить, что уже в 70-80-е годы XX века в советской обществоведческой литературе были разные мнения относительно результатов реформ. Если обратиться к отдельным работам, то в них реформа определяется как эволюция, представляющая собой вид качественных изменений в рамках основного качества (А.П. Шептулин), как определенный скачок в результате эволюционного развития общества (В.В. Савчук), как реформа-переворот (Э.И. Шадрин) и т.д. В философском энциклопедическом словаре (1983 г.) реформа характеризуется как “преобразование, изменение, переустройство какой-либо стороны общественной жизни (порядков, институтов, учреждений), не уничтожающее основ существующей социальной структуры”. См.: Шептулин А. Категории диалектики. - М., 1971. – С.79; Савчук В. Социальная реформа в развитии общества. Дисс… канд. философ. наук - М., 1972. – С.26; Шадрин Э. Реформа и революция как социальные явления и категории общественного развития // В кн.: Проблемы перехода к новому качеству в общественном развитии. - Ярославль, 1977. - С.71; Философский энциклопедический словарь. - М., 1983. - С.580.

  9. Маркс К., Энгельс Ф. Соч. - Т.21. - С.481.

  10. Несмотря на всю непоследовательность, половинчатость отмены крепостного права в 1861 г., она, по словам В. Ленина, была буржуазной реформой, проводимой крепостниками. Освобождение крестьян от личной зависимости от помещиков имело огромное историческое значение, поскольку способствовало быстрому росту производительных сил и переходу России на капиталистический путь развития. См.: Ленин В.И. П.С.С. Т.20. – С.173.

  11. Ленин В.И. П.С.С. Т.39. - С. 71.

  12. Маркс К., Энгельс Ф. Собр. Соч. Т.22. – С. 406.

  13. Ф. Энгельс в 90-х годах XIX века именовал “государственный социализм” Бисмарка Sozialreformscheisse, что означает в несколько смягченном русском переводе “дерьмо в виде социальных реформ”.

  14. Следует отметить, что С.Л. Агаев впервые в нашей научной литературе рассматривает японскую революцию “Мейдзи” как одну из разновидностей “революции сверху”. См.: Агаев С.Л. “Мейдзи исин”: революция или реформа? // Народы Азии и Африки. – 1978. - №2. – С.67-79.

  15. Зайончковский П.А. Отмена крепостного права в России – М., 1954. – С.9.

  16. По мнению Б. Коваля, доктрина Кеннеди основную ставку делала на реформы, предусматривающие модернизацию экономики: формальное расширение экономики и т.д. Особенно активную реформистскую деятельность в Латинской Америке развернула администрация Ж. Гуларта (Бразилия) в 1961-1963гг., Э. Фрея в Чили (1964-1970 гг.), Р. Бетанкура в Венесуэле (1958-1968 г.г.), Х. Боша в Доминиканской республике и т.д. См.: Коваль Б.И. Латинская Америка: революция и современность. - М., 1981. – С.31 – 51.

  17. Президент Российской Федерации В.В. Путин на встрече с министрами в январе 2005 года подчеркнул этот факт при обсуждении практического результата проведения в жизнь закона об отмене пенсионных льгот и замене их денежными компенсациями.


База данных защищена авторским правом ©ekonoom.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница