Искусство экономики и/или прикладная экономика: методологический анализ




страница2/4
Дата04.05.2016
Размер0.87 Mb.
1   2   3   4
о обычно с ним ассоциировалось.34 В результате обострилась давняя проблема, известная еще Сениору и Д.С. Миллю и связанная с тем, что искусство политической экономии не может замыкаться на одну лишь экономическую науку. Д.Н. Кейнс сформулировал ее как дилемму:

«... если искусство станет ограничиваться практическими применениями науки, чистой и простой, то его предписания... могут быть... только условными...; если искусство, напротив, будет стремиться к полному решению практических проблем, то его характер необходимо должен стать в значительной степени неэкономическим, а его предмет расплывчатым и трудно определимым.»35

Признав проблему терминологической, соответствующую область знания Д.Н. Кейнс отнес к «экономической стороне политической философии и искусства законодательства и социальной философии, смотря по обстоятельствам». Называть эту область он предложил либо обобщенно «прикладной экономикой», либо частными и не привязанными жестко к экономике «искусствами» - промышленного законодательства, налогообложения, государственных финансов и т.д.

Другой важный аспект определения Д.Н. Кейнсом предметной области искусства экономики – его целевая ориентация. Общее определение «искусства» предполагает, что цель задана, но содержательно ее не ограничивает. Д.Н. Кейнс дистанцировался от такой позиции ссылкой на мнение «всех, настаивающих на признании особого искусства политической экономии», для которых это искусство «ставит себе цели, желательные не только с точки зрения того или другого отдельного лица, но и с точки зрения всего общества, взятого в целом».36 Отсюда он делает два вывода: во-первых, что при всяком обращении к искусству политической экономии обязательно знать, кто выступает субъектом, задающим цель хозяйствования; во-вторых, что «построение особого искусства политической экономии», предполагающего ограничиться сугубо экономическими целями («увеличение производства богатства») «было бы приобретением сомнительного достоинства». Последний вывод Д.Н. Кейнс мотивировал тем, что практические рекомендации, следующие из экономических теорий, относятся к сфере конкретной экономики и носят гипотетический характер. Поэтому в качестве предписаний они легко могут стать источниками недоразумений37.

1.3. ХХ век: онаучивание практики и прагматизация науки

На рубеже XIX-XX вв. в науке утвердился новый - неклассический - тип научной рациональности. Наука обратилась к более сложным предметам, включив в сферу своего внимания не только неизменные свойства и устойчивые характеристики явлений, но и стохастические процессы и факторы неопределенности. Большая конкретность теоретического знания дала мощный толчок к сближению науки и техники, развитию технических наук как прикладного звена естествознания. Экономисты не сразу откликнулись на эти новые тенденции.

После Невила Кейнса в экономическом сообществе сформировалось двойственное отношение к разделению экономической науки на позитивную, или "чистую", с одной стороны, и прикладную, или искусство – с другой.

В прагматичном английском Кембридже такое положение было воспринято как естественное и неизбежное, более того, под влиянием сначала Альфреда Маршалла, а позже – Кейнса-младшего, получило дальнейшее распространение и развитие. Напротив, в рационалистичной континентальной Европе такое деление науки выглядело скорее слабостью, симптомом недостаточной зрелости науки и требовало подведения под прикладное знание дополнительной научной базы, т.е. его "онаучивания". Обе эти тенденции получили развитие в рамках неоклассического "мейнстрима" экономической науки ХХ века в виде двух соперничающих его линий – маршаллианской и вальрасианской.

Задача науки по Маршаллу – «проливать свет на практические вопросы».38 Роль же теории инструментальна: она полезна в той мере, в какой может «механизировать» рутинную научную работу. Научные исследования, не связанные с разработкой методов анализа, мыслились, скорее, как прикладные. Соответственно, наука в целом занимала у Маршалла подчиненное место: верховную роль он оставлял за тренированным здравым смыслом39 – близким аналогом искусства экономики в доктрине Д.С. Милля.

Заложенная Маршаллом кембриджская традиция получила развитие в методологических установках Д. М. Кейнса, для которого экономическая теория была «ветвью логики», а собственно научная доктрина включала определенную концепцию экономической политики как свою неотъемлемую практическую часть.

Истоки философско-методологических установок Кейнса восходят к шотландской философии здравого смысла40, прагматизму Ч. Пирса и пересекаются с идеями позднего Л. Витгенштейна, который заключительную часть своей научной карьеры по инициативе Кейнса провел именно в Кембридже.

Кейнс последовательно отстаивал позицию, что знание не может быть более точным, чем позволяет природа его объекта. По его оценке, "значительная часть экономического теоретизирования наших дней страдает.., оттого что пытается применить высоко точные и математические методы к материалу, который по своей природе слишком нечеткий, чтобы оправдать такой подход"41. Именно в этом свете следует понимать определение экономической науки, выраженное в известном письме Кейнса к Р. Харроду (1938):



«Экономика - это наука мыслить в терминах моделей в сочетании с искусством выбирать модели, релевантные в современном мире... Хорошие экономисты редки, поскольку дар использовать "бдительное наблюдение" для выбора хороших моделей, хотя и не требует высокоспециализированных интеллектуальных навыков, оказывается весьма редким»42.

С ростом математизации экономической науки и, особенно, с развитием оптимизационных методов анализа, кембриджская традиции была оттеснена сначала на второй план, а позже и вовсе за пределы "мейнстрима", где ее оппонирующая роль по отношению к вальрасианству перешла к "эмпирической науке экономики" в духе чикагской школы43.

Ведущей стала тенденции к «онаучиванию» прикладных экономических исследований. Представления об эффективном состоянии экономики и предпочтительной траектории ее роста получили в этих концепциях некое «научно обоснованное» определение. Иными словами, наука стала претендовать не только на инженерную проработку средств достижения целей, но и на объективизацию процесса целеполагания, включая подчинение экономической политики задаче выхода на объективно заданную оптимальную траекторию экономического роста44. В этом случае, по справедливому замечанию Р. Нельсона и С. Уинтера, "... разглядеть какую-либо роль политического анализа трудно... Проблема осуществления политики заключается просто в достижении оптимального по Парето соглашения".45

Тем самым в новой форме воспроизводился давнишний "рикардианский порок" (Шумпетер) экономической науки - стремление непосредственно замкнуть теорию на политику. На этот раз он строился на неявной убежденности "в том, что выбор, который является наилучшим в рамках модели, является и оптимальной... политикой в реальной ситуации".46 Предельным выражением этой установки стал так называемый "парадокс предопределенности", согласно которому "правильная" политика полностью предопределена объективными условиями (включая сюда и условия политического рынка), и поэтому "рациональное" правительство – это по существу марионеточное правительство, которое реализует заданную траекторию, не нуждаясь ни в каких нормативных советах специалистов47.

В ХХ веке подобная тенденция к "онаучиванию" политики была характерна как для плановых, так и для рыночных экономик48. В этих условиях для искусства экономики практически не оставалось места, и эта тема стала забываться. Вернуться к ней в конце века заставило растущее осознание роли факторов неопределенности и сложности в функционировании экономических систем,49 что обозначило новый вектор в развитии экономической науки, начало ее переориентации на стандарты неклассического типа научной рациональности.

Саму проблему неопределенности и сложности раньше других поставил, вероятно, английский экономист Клиф Лесли, который еще в 1879 г. обратил внимание на то, что «мир экономики движется от простоты к сложности, от однородности к разнообразию, от незыблемого обычая к изменениям, а потому - от известного к незнаемому».50 И тогда же он сделал вывод, что априоризм и дедуктивизм экономической теории неразрывно связаны с завышенными представлениями о возможностях человеческого предвидения. В первой половине ХХ в. аналогичные предупреждения высказывал Фрэнк Найт – пионер в исследовании неопределенности в экономике51, и, разумеется, кейнсианцы. Так, Р.Харрод, опираясь на исследования экономических циклов, заключил, что экономистам следует:



"навсегда распрощаться с притязаниями на определенность, которые могли сохраняться лишь до тех пор, пока они оставались в рамках своей геометрической системы. Из одной из самых точных наук, хотя и ограниченных узкими рамками, экономика неизбежно превращается в одну из самых условных наук"52.

В дальнейшем критики конкретизировали свои возражения сциентизму в экономике. Во-первых, была показана уязвимость статического оптимума в качестве критерия эффективности, в частности вследствие «эффекта тропы» (path dependence). Оказалось, что путь, ведущий к оптимальному состоянию, в силу этого эффекта заранее не предсказуем. Во-вторых, были развеяны иллюзии по поводу возможности «объективного» целеполагания. Экономика – объект, который формируется самими людьми, поэтому даже его описание состоит не только и порой не столько из фактов, сколько из убеждений в наличии соответствующих фактов (positive beliefs)53, т.е. имеет оценочный характер. Тем более это касается целей политики – необъективных и изменчивых во времени.

Первоначально оппозиция чрезмерным притязаниям науки в экономической сфере приняла форму радикальной критики всякого государственного вмешательства в хозяйственную жизнь (Л.Мизес и Ф.Хайек54). Сциентизму такая критика противопоставляла спонтанность и веру в превосходство рынка над коллективным разумом в способности вести экономику в благоприятном направлении55.

Современный этап в осознании возможностей и границ рационального познания экономических процессов во многом базируется на эволюционном подходе, на понимании того, что расчет на спонтанность развития чреват попаданием на боковые, а то и вовсе тупиковые траектории эволюции. Пагубной самонадеянности разума противостоит пагубная беспечность непредусмотрительности. Трудность оценки будущего – считает один из пионеров эволюционной экономики Пол Дэвид – не снижает, а повышает ее значимость: «прежде чем ринуться в новое дело, стоит тем больше инвестировать в лучшую информированность, чем более значима историческая обусловленность его результата»56.

Эволюционный характер экономических процессов предъявляет к разработчику экономической политики такие требования, которые экономисты прошлого связывали именно с искусством экономики – такой сферой деятельности, которая опирается на широкий спектр накопленных знаний, но не освобождает от бремени выбора и ответственности за принимаемые решения. В этих условиях «/экономический/ анализ следует считать слугой политического процесса и не приписывать ему самостоятельную политическую легитимность»57.


  1. О ПОНЯТИИ "ПРИКЛАДНАЯ ЭКОНОМИКА"

В юбилейном сборнике, посвященном 50-летию авторитетнейшего центра прикладных экономических исследований – Департамента прикладной экономики при Кембриджском университете, понятие "прикладная экономика" определяется как:

"сведéние воедино экономической теории, измерений и методов статистического и эконометрического анализа, а также интерпретации такой аналитической работы в целях объяснения экономических явлений и содействия экономической политике"58.

Эта дефиниция вбирает в себя почти все мыслимые толкования "прикладной экономики". Поэтому она мало пригодна для целей классификации знания, но хорошо иллюстрирует многозначность самого термина. Если отталкиваться от слова "прикладная", то в самом общем виде речь должна идти о приложении уже имеющегося, предположительно теоретического знания к некоторой области, отличной от области, где оно было получено. Такая трактовка фиксирует как наличие связи между прикладным и теоретическим знанием, так и их нетождественность. Впрочем, иногда оппозиция "прикладное – теоретическое" вытесняет прочие смыслы, и "прикладная экономика" понимается скорее как знание опытное, имеющее непосредственное отношение к хозяйственной практике.59 Например, Артур Пигу выделял два вида "реалистичного", или "прикладного" знания: прикладное, но не применимое на практике, имея в виде описательное историческое знание, и прикладное применимое знание, непосредственно используемое практиками.60 Оскар Ланге в 1946 г. относил к прикладной экономике экономическую историю и то, что он называл «институциональной экономикой» – «изучение влияния отдельных социальных институтов на распоряжение ограниченными ресурсами».61

В любом случае этимологическое толкование продвигает не слишком далеко: "прилагать теорию" можно по-разному. Тщательный анализ вопроса Р. Бэкхаузом и Д.Биддлем62 позволил выделить три основных способа "приложения" теории:

(а) построение на ее основе более конкретных теорий (например, путем введения дополнительных переменных);

(б) ее приложение к эмпирическим данным (при тестировании теории или при ее использовании для накопления данных);

(в) ее использование при выработке политических решений (в том числе, оценке конкретных событий и ситуаций).

Не исключено, конечно, что при решении конкретной задачи все три этих способа приложения теоретических знаний "сойдутся воедино". Так, применение теории при выработке политики вряд ли возможно без ее использования для анализа фактов. Но это не лишает каждое из перечисленных приложений существенной специфики. Если соответствующие виды прикладных исследований проанализировать через призму классификации Невила Кейнса, то первый из них – разработку конкретных теорий – придется, по-видимому, отнести к разряду "позитивного конкретного дедуктивного знания", второй – приложение к эмпирическим данным – к разряду "позитивного конкретного индуктивного знания", и только третий попадет в рубрику "прикладной экономики". Такое разграничение отражает реальную специфику исследовательской работы в каждом из этих случаев, и в этом смысле методологически оправдано. Поэтому в дальнейшем под собственно прикладной экономикой будут подразумеваться только такие исследования и знания, которые обеспечивают увязку теоретически обобщенного знания самого разного уровня с конкретными условиями места и времени, в которых осуществляется практическая деятельность – готовятся и принимаются экономико-политические решения, хозяйственно-правовые акты, бизнес-планы и коммерческие контракты.

Прикладная экономика в указанном смысле аналогична медицине как области знания, связанной с поиском ответов на практические вопросы на научной основе. Именно медицина дает пример исследовательского алгоритма "диагноз – прогноз – рецепт", который нередко служил источником аналогий для экономистов, стремившихся определить специфику своей науки. Достаточно вспомнить Й. Шумпетера с его неоднократными обращениями к медицинским метафорам и аналогиям при обсуждении специфики экономической науки, или Я. Корнаи и его статью "Здоровье наций", специально посвященную этой теме.63 Институционалист М. Тул обращается к медицинской диагностике как примеру познания на основе абдукции,64 социо-экономист А. Этциони рассматривает медицину как образец научного подхода к сложным объектам.65

Итак, прикладная экономика – это широкий спектр исследований, связанных с диагностикой реальных экономик, их подсистем и элементов; прогнозированием социально-экономических процессов; разработкой экономико-политических стратегий и программ, вариантов реформирования экономических институтов (институциональным дизайном). Прикладная экономика – это лишь часть системы экономического знания, но такая часть, вне связи с которой экономическая наука в более узком смысле слова теряет смысл своего существования.


3. ВИДЫ ПРИКЛАДНОГО ЗНАНИЯ И ИХ МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ ОСОБЕННОСТИ

3.1. Отношение к цели

Прикладная экономика как область знания, увязывающая теорию и практику, включает в себя два типа исследований и разработок, которые – в развитие военной метафоры А. Маршалла – можно назвать "оперативными" и "стратегическими". Различие между ними определяется отношением к цели исследования.



Оперативные прикладные исследования – это исследования, обеспечивающие реализацию четко поставленной цели. В этом случае специфика прикладного знания выступает наиболее явно. Чтобы выявить характер отношения между собственно научными и практическими целями познания, обратимся к стандартному представлению о предметной человеческой деятельности, построенному по схеме «цель - средство - результат». Цель как предвосхищение результата представляет в этой схеме субъективное начало; средства - объективные предпосылки; результат - их воплощенное или, напротив, несостоявшееся единство, их взаимное соответствие или несоответствие. Деятельность, цель которой не обеспечена средствами, не может считаться целесообразной. Средства же - это, в конечном счете, ничто иное, как множество независимых от субъекта деятельности объективных условий и законов, причинно-следственных связей, на которые можно опереться (которые можно «задействовать») на пути к цели.

Конечно, опереться можно только на уже познанные законы. Поэтому с прогрессом науки, познающей все новые объективные связи и закономерности, арсенал средств расширяется. Это значит, что рамки, в которых субъект деятельности свободен в выборе и самих целей и средств их достижения постепенно раздвигаются. При этом выбор цели предполагает фиксацию определенного набора причинно-следственных цепочек, необходимых и достаточных для ее достижения, а выбор средств - определение одной их таких цепочек в качестве конкретной траектории движения к цели (см. Рис. 1-1).


Проиллюстрируем эту ситуацию условным примером. Пусть нашим видом деятельности будет передвижение между населенными пунктами А, Б, В, Г и Д (изображенными на рис. 1-1), целью - попадание из пункта А в пункт Г кратчайшим путем, а средством - наличная сеть дорог (на рис. 1 - сплошные линии). В этом случае выбор средств достижения цели сведется к отбору одного из двух возможных маршрутов: А-Б-В-Г и А-Д-Г, из которых предпочтительнее последний.

Аналогом научной деятельности в нашем примере будет служить прокладка новых дорог, например, соединяющих пункты А-В и А-Г (на рисунке - пунктирные линии). Появление этих дорог расширит арсенал средств, т.е. возможности для передвижения между населенными пунктами. Однако в свете нашей конкретной цели значимость этих дорог будет весьма различной: дорога А-В расширит число возможных маршрутов, соединяющих пункты А и Г (за счет маршрута А-В-Г), но не изменит практическую предпочтительность маршрута А-Д-Г, тогда как появление прямой дороги А-Г изменит не только поле вариантов, но и сами действия (в данном случае - маршрут фактического движения). Только в этом последнем случае разработка нового средства непосредственно послужит практике. Правда, если изменить цель, то арсенал средств придется переоценивать: например, при перемещении целевого пункта из Г в пункт В наиболее практичной станет новая дорога А-В.

Итак, задача оперативного прикладного исследователя – найти наилучший маршрут к заранее заданной цели. Если при этом цель формулируется в узко экономических терминах или задается сугубо экономический критерий отбора средств (максимизация дохода), то экономист, решающий такую задачу, остается в пределах своей профессиональной компетенции и выступает как эксперт-аналитик. Если же цель имеет более общий характер и/или допускаются разные критерии отбора средств (максимизация дохода, справедливость в распределении, рост благосостояния и т.д.), то прикладное исследование неизбежно приобретает комплексный междисциплинарный характер. В этом случае простая схема, согласно которой политик ставит цель, а экономист ищет средства ее достижения, работает далеко не всегда. Как справедливо отмечает М. Блауг, "человек, принимающий решение, ждет рекомендаций как в области средств, так и в области целей".66 С этим связана потребность в исследованиях, обеспечивающих процессы целеполагания, которые, соответственно, можно назвать стратегическими прикладными исследованиями.

В советской политэкономии, по крайней мере, после дискуссии 1951 г., вопрос о направленности экономического развития общества было принято обсуждать в традициях классической науки. Предполагалось, что развитие общества следует объективным экономическим законам, которые познаются методами науки и используются в качестве основы практической (политической) деятельности. Кульминацией этого сциентистского подхода была постановка вопроса о наличии объективной цели экономического развития.

В основе этих построений лежала идеологическая установка на линейный характер общественного прогресса и наличие некоторой объективно обусловленной его траектории. В рамках такой схемы субъективный фактор (политика) мог лишь отклонять фактическую траекторию от объективно обусловленной, сдерживая или ускоряя движение. Именно поэтому познание объективных законов развития считалось важнейшей теоретической задачей политической экономии.

Однако фактически речь шла об экономико-политических установках, которым лишь придавался идеологически значимый статус "объективных экономических законов". Соответственно, формулировка и обоснование таких "законов", равно как и полемика вокруг них, были де-факто обсуждением принципиальных вопросов экономической политики, т.е. вопреки декларациям относились, скорее, к сфере прикладной, чем теоретической экономики. Подобная неявная форма обсуждения экономико-политических проблем пришла на смену открытым дискуссиям 20-х гг., в ходе которых был поставлен фундаментальный для этой области исследований вопрос о соотношении генетического и телеологического подходов, т.е. все тот же вопрос о соотношении объективной причинности и целевой ориентации экономической деятельности.

Известно, что в 20-е гг. среди советских экономистов широкое распространение имела точка зрения, что объективный характер экономических законов капитализма обусловлен стихийностью рыночного хозяйства, и поэтому плановая экономика лишит политэкономию ее предмета. Восстановление экономической науки в ее правах было связано с отказом от отождествления объективного со стихийным. Но тем самым фокус внимания смещался к изучению структурных характеристик воспроизводственного процесса, т.е. фактически на изучение причинно-следственных цепочек, которые сами по себе не предопределяют направленность развития, но лишь объективно ограничивают свободу маневра в экономической политике. Вопрос же о принципах, которые должны направлять плановые решения в пределах такого маневра остался закамуфлированным риторикой про объективные цели и законы.

На Западе в тот же период получила развитие отмеченная выше тенденция к "онаучиванию" экономической политики на основе концепции Парето-улучшений, что также маскировало качественные различия между теоретическими и прикладными экономико-политическим исследованиями.

3.2. Научные и деятельностные онтологии.

Ориентация прикладных исследований на постановку и достижение цели (целевого состояния системы) придает таким исследованиям черты, которые существенно отличают их от стандартной науки. Это касается определения их предметной области и критериев оценки результатов.

Любое исследование реальности предполагает отбор ее значимых признаков. В этом вопросе можно опереться на анализ, который проделали еще неокантианцы, в частности, Г.Риккерт. Отправным пунктом его рассуждений служил факт невозможности для человеческого разума познать реальность в ее полноте и конкретности. Всякое человеческое знание строится, поэтому, на абстрагировании и в этом смысле избирательно67. Этот вывод позволил Риккерту сделать важное разграничение между двумя принципами отбора эмпирических данных при образовании научных понятий и, соответственно, между двумя способами представления действительности в знании. Один принцип – это формирование понятий на основе общих признаков, характеризующих соответствующий класс явлений (при абстрагировании от признаков, характеризующих их индивидуальные особенности). Другой принцип - фокусировка внимания, напротив, на тех признаках конкретного явления, которые определяют его специфику, уникальность. В соответствии с первым принципом образуются общие понятия, в соответствии со вторым - индивидуальные. Разграничение методов «образования понятий» получило продолжение в делении наук на две группы: науки о природе, базирующиеся преимущественно на общих понятиях, и науки о культуре, где главную роль играют индивидуальные понятия.68

Привязка прикладных исследований к обстоятельствам места и времени противопоставляет их естественно-научному, или стандартно научному, познанию и локализует их в сфере индивидуализирующего познания. Кроме того, именно естественно научные понятия лежат в основе дисциплинарной структуры науки, тогда как значительная часть практических проблем заведомо не укладывается в эти рамки, имеет междисциплинарный характер – об этом хорошо знал еще Д.С. Милль. По выражению известного британского экономиста середины ХХ в. А. Кэрнкросса, "... не существует такой вещи, как экономическая политика в отрыве от других аспектов политики, есть только политика".69

Наконец, идеал и цель научного познания – постижение истины, сущностных свойств реальности. Прикладное исследование не имеет и не может иметь такой цели. Его задача – создать проект новой реальности. Поэтому главный критерий оценки результатов прикладного исследования – их реализуемость.

Различия между стандартным научным знанием и знанием прикладным вовсе не означают их несовместимости. Напротив, современное прикладное знание – это не что иное, как применение научных знаний для решения практических задач. Но чтобы эффективно применить научные знания, их нужно приспособить к задаче, рекомбинировать.

Этим определяется предмет и метод прикладной науки, с одной стороны, и ее спрос на теоретическое научное знание – с другой. Предметная область прикладного исследования формируется вокруг деятельности по решению поставленной задачи, а в случае стратегических прикладных исследований – вокруг процесса целеполагания, т.е. деятельности по поиску возможных альтернатив развития событий, их оценке и выбора предпочтительной стратегии. В любом случае это не традиционные для науки "натуралистические", а деятельностные онтологии, если снова воспользоваться терминологией Г.П. Щедровицкого. Они призваны интегрировать любые полезные для достижения цели знания, независимо от их дисциплинарной принадлежности, и выстраивать их в соответствии с логикой "проекта".

Отсюда двоякий спрос прикладной науки на теорию. С одной стороны, нужны первичные "кирпичики" знания, "сырой материал" для решения практических задач. Здесь снова можно вспомнить первых экономистов-методологов, которые указывали на то, что в решении своих задач экономист должен опираться на весь корпус знаний, обеспечивающий создание и умножение богатства: будь-то знания технологические, агрономические, педагогические. К ним можно добавить и частные экономические знания, скажем, о воспроизводственных зависимостях или закономерностях массового поведения продавцов и покупателей на рынке. Речь идет о стандартных научных знаниях, обобщающих объективные, повторяющиеся связи между явлениями. С другой стороны, исследователю-прикладнику нужна интеллектуальная поддержка и в его работе по рекомбинированию знания. Уникальность каждой практической задачи вовсе не исключает возможности типизации возникающих проблем и выработки обобщенных алгоритмов их диагностики и решения.

Исторически экономическая наука возникла из попыток решения именно такого рода задач. На это были ориентированы так называемые «большие теории», имевшие в качестве своей предметной области экономику как целое и долгосрочные траектории ее эволюции. Вопреки широко распространенному представлению, «большие» теории – это отнюдь не «чистая» наука, хотя бы потому, что они всегда были привязаны к историческим реалиям. Это были определенные схемы описания, способные фиксировать значимые признаки сложных социальных явлений (объектов) или процессов (ситуаций), иначе говоря, определенные их типологии.

Согласно М.Веберу, обществоведам приходится пользоваться особым видом научных понятий, которые он назвал «идеальными типами». Это понятия, которые специально конструируются исследователем на основе наблюдений изучаемого объекта и служат внутренне согласованной «интерпретативной схемой» для осмысления такого объекта в его конкретности.

«Большие» теории правомерно рассматривать в качестве специфического слоя знания, связанного с разработкой типологий социально-экономических систем и моделей типологически однородных экономических ситуаций. Такие концептуальные структуры – это научные "заготовки", призванные облегчать прикладные разработки по диагностике конкретных экономических систем и хозяйственных ситуаций, институциональному дизайну.

Сила «больших теорий» Смита, Рикардо, Маркса состояла в том, что они давали целостную картину важных общественных процессов и потому приобретали мировоззренческое значение, давали жизненные ориентиры целым нациям и общественным классам. Однако недостаточно четкое определение их научного статуса привело к тому, что на определенном этапе такие теоретические системы стали отождествляться с экономической наукой как таковой, и в этом качестве были заслуженно подвергнуты критике. Историческая школа показала, что притязания классиков на универсальность были завышенными: «смитианство» могло служить социально-политической доктриной для Англии, но оказалось не пригодным в Германии.

Идеально-типическая «большая теория» может и должна быть объективной, но ее объективность относительна. Она предполагает объективный анализ фактов, организованных вокруг априорно принятой гипотезы о структуре и логике развития социально-экономической системы - гипотезы, выбор которой неизбежно обусловлен ценностными установками и социальными интересами.

Еще Д.С. Милль вполне отдавал себе отчет в том, что «могут» и чего «не могут» такие теории. Он предостерегал против приписывания конкретным общественным наукам, в частности, экономике, чрезмерной силы предвидения и делал вывод, что применительно к общественным наукам,



«знание, совершенно недостаточное для предсказания, может иметь весьма большую ценность, в качестве руководства на практике. Наука об обществе достигла бы весьма высокой степени совершенства, если бы она давала нам возможность при всяком данном состоянии общественной жизни... понять: под влиянием каких причин каждое из явлений этой жизни стало тем, что оно есть; обнаруживает ли эта жизнь тенденцию к каким-либо переменам, и к каким именно; каких следствий можно ожидать в будущем от каждого из характеризующих ее теперь явлений; наконец, какими средствами можно предотвратить, видоизменить или ускорить каждое из этих следствий или вызвать следствия иного рода. И нет ничего химерического в надежде на установление таких общих законов, которые позволили бы нам ответить на эти вопросы для любой страны и любого времени, индивидуальные обстоятельства которых были бы нам хорошо известны.70

Специфическая задача «большой теории» - осмыслить совокупное действие многих частных процессов, разграничить ведущие и сопутствующие тенденции, главные и второстепенные факторы развития экономики и общества в конкретных исторических условиях. Такая задача, как правило, не имеет единственного «объективного» решения.

Попыткой осмыслить эту ситуацию стал классовый подход Карла Маркса, предполагавший возможность различных интерпретаций одной и той же реальности, в зависимости от классовой заинтересованности в том или ином сценарии развития событий. Фактически речь шла об определенном принципе интеграции и интерпретации частных положений политической экономии, или иными словами, о способе рационализации того, что у Милля – и позже у Маршалла - оставлялось на произвол «здравого смысла». Правда, у Маркса это сближение базировалось на предпосылке линейности исторического развития, в результате чего интерпретации конкретных ситуаций сводились к выбору между прогрессивным, т.е. тем, что содействует движению вперед к более совершенному типу общества; и консервативным и даже реакционным – тем, что противодействует такому движению. Это позволяло Марксу считать политическую экономию одновременно наукой и руководством к действию, но противоречило другому важному положению его доктрины, согласно которому люди сами «творят свою историю»71. Однако в данном случае важно зафиксировать уже сам факт, что классовый подход был своеобразной попыткой осмысления специфики общих политико-экономических теорий как идеально-типических интерпретативных конструкций. Одновременно речь шла о знании, которое не просто описывает действительность, но и служит основой ее практического преобразования.

Следующий шаг в этом направлении сделали неокантианцы, предложив критерий отбора признаков в процессе образования индивидуальных понятий. Этот критерий стали называть «принципом соотнесения с ценностью», т.е. отбором элементов эмпирической реальности, обладающих общекультурной ценностью для членов общества, к которому принадлежат и его исследователи. Говоря проще, речь шла о поиске общего основания для «объективной», т.е. не произвольной и не связанной с особенностями индивидуального восприятия, оценки общественных явлений и исторических ситуаций. Г.Риккерт находил его в сформированных культурой ценностных установках. Критерием объективности такого отбора в этом случае служил консенсус специалистов.

В отличие от Маркса, у которого такой критерий был внешним по отношению к науке, у Риккерта он стал внутренним элементом научной процедуры как таковой. Маркс оставлял выбор между экономическими системами и соответствующими готовыми теориями на долю практического разума (т.е. самим агентам социального действия), тогда как Риккерт предложил объединить усилия теоретического и практического разума в социальном познании (иначе говоря, в поиске культурно обусловленного знания). Причем в этой комбинированной когнитивной структуре за чистым теоретическим разумом как генератором общих понятий осталось лишь весьма скромное вспомогательное место.

Главное в классификации наук Риккерта было то, что она предполагала радикальное переосмысление статуса и структуры социально-научного знания. Можно сказать, что Риккерт поменял местами «науку» и «искусство» в иерархии социального знания. Он не просто объявил «искусство» частью «науки» и обосновал правомерность его специфического метода, но и отдал ему приоритет в рамках этой вновь конституируемой социальной науки.

Таким образом, в прикладной науке между исследователем и реальностью находятся не только обычные эпистемологические фильтры,72 формирующие его восприятие и направляющие поиск – обычный и научный языки, санкционированные научным сообществе картина исследуемой реальности и методы познания, но еще и особые социальные фильтры, направляющие восприятие проблемной ситуации как самим исследователем, так и вероятным адресатом этой работы (см.: схему 1-4).

На стороне адресата – это, прежде всего, его цели (политические установки), а на стороне исследователя – его системно-практическая онтология, выражающая его профессиональное понимание проблемной ситуации и соответствующее поле альтернатив предполагаемого действия. Наконец, фильтр ценностных установок обозначает особое место этого фактора в механизме функционирования прикладного знания как поля потенциального ценностного (в частности, этического) конфликта между адресатом и ученым-исполнителем.



  1. Опыт взаимодействия теории и практики:

прикладные экономические модели

О том, кáк специфика прикладной экономической науки проявляется практически, можно судить по опыту использования экономических моделей в исследованиях и разработках, ориентированных на задачи экономической политики. Эта область сравнительно недавно стала объектом методологической рефлексии. И такой интерес закономерен: прикладное экономическое моделирование занимает ключевое положение между миром академической науки и миром практической политики. Во второй половине ХХ века в экономически развитых странах аналитика на базе экономических моделей выделилась в особую сферу деятельности, стала своеобразным отраслевым рынком на стыке науки и политики.73



1   2   3   4


База данных защищена авторским правом ©ekonoom.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница