Досье Уильяма Берроуза (The Burroughs File)




страница8/10
Дата10.05.2016
Размер2.01 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10

Подразумеваемый Пацан

Подразумеваемый Пацан: невозмутимый серый гость с Плутона, разреженный так сильно, что его существование можно вывести лишь из того, что поменялись связи между какими-нибудь факторами, а когда? Сам не помнишь. Выстраиваешь систему, но вечно чего-то не хватает. Несколько выпавших секунд. Недостающий множитель в любом уравнении. Очерчивая границы того, чем он не является, неумолимо определяешь, что же он такое: Подразумеваемый Пацан с Плутона с равной легкостью может устроить на планете маньяческий дебош, а может тихо и аккуратно перестроить ее, беззвучно сделав подразумеваемый сдвиг или задвиг, смотря по обстоятельствам.


Ракурсные парни из космоса: ты никого, ничего не забыл? Имя? Скажем, банальный мистер Джонс, или миссис С. Занятие? Ну, скажем, турист... Называли меня именами и похлеще, я не против... Что, забыл сделку, которая обернулась чуток получше, чем ты думал, и ты подумал, может, ты чуток умнее, чем ты думал? (если такое недоразумение возможно, а оно у такого тупого организма всегда, всегда возможно). Или сделка не выгорела, а ты так и не понял, почему, и трепал о «гремлинах в темной комнате» по всем писсуарам Настоящего? Между объектом и фотографией? Между планом и действием? Между А и Б лежит длинная подразумеваемая тень.
Я есть морфин, исчезающий в твоих собачьих препаратах в Лексингтоне. Я апоморфин. Что стоит между джанки и барыгой? Между алкоголиком и баром? Что наводит шороху на сьемочной площадке фильма «снова упоротый, снова пьяный?» Ракурсные парни из космоса: ПОДРАЗУМЕВАЕШЬ? Я есть разница во времени между камерой и тем, что она снимает. Я есть лох, который выкупает там, где выкупать не должен. Я есть сила, что с камерой-обскурой уделывает киностудию, а со сломанной рогаткой — танковый полк.
Ракурсные парни, мелкая сошка, вы суетитесь, вожделеете того, что вам не принадлежит, и добиваетесь своего нахальством и ложью, вы мошенничаете: серый пепел Плутона сыпется у меня с рукава... пепел мертвой сигареты... недокуренной сигареты... Кто самый крутой игрок? Тот, кто вне игры, кто вообще о ней не думает. Его пределы шире, потому он видит дальше.
Я должен побеждать во всех играх солнечной системы, потому что я тот фактор, что вне системы, в количественном выражении бесконечно далек от нее. Сатурн превосходит любой фактор машинной системы, ведь он вне системной игры, джентльмены. Игроки, открывайте карты, или выходите из игры.
Подразумеваемый Пацан созывает вас именем Хасана И. Саббаха, или просто мистера И., если вам так больше по душе. Созывает с далекой точечки Плутона. Время радиоактивно. Его отсчитывает счетчик Гейгера. Времени осталось очень мало. Игроки, открывайте карты.
Синие живут в далеких спокойных кабинетах под непрерывным дождем банкнот. Синие сидят на совещаниях и поглощениях, а когда кто-нибудь выходит из конференц-зала, остальные поворачиваются друг к другу, спокойные, неторопливые, и говорят: «Мальчик на побегушках...» и веками кайфуют от того, как невозмутимо это сказали, потому что смысл этой игры в том, чтобы «сохранять спокойствие».
— Помнишь, что случилось с К.Д.? Вот ему прописали за эту хрень за прокол с майя...
— Мальчик на побегушках...
Так что сохраняй спокойствие. Чем спокойнее ты, тем дольше продержишься. А над Синевой далекий спокойный слой Серых. Холодные серые стальные лица и булавочные глаза испускают тяжелые немые плутоновые лучи, способные в единый миг погубить целую планету.
— Пацан, помнишь, как ты впервые отъехал на Синеве? Ту дозу прохладного синего металла?
— Создай бог что-нибудь покруче, он бы придержал это для себя... так и было... Пацан, это был Серый... к вопросу о ширке тяжелым металлом... да, я в курсе, ты спокоен... но по-настоящему холодным, внутри и снаружи, ты еще не был. Бывало, чтобы в позвоночнике тек жидкий воздух, и ты двигался медленно, тяжко, необоримо, как гидравлический домкрат? Бывало, чтобы из серых точек глаз бил стальной луч? Он даже не бьет, он падает, медленно и тяжко, вот как далеко ты отъезжаешь...
Серые особенно любят собираться в Лондоне, все в серых костюмах, серых плащах, в серых шляпах, булавки их стальных глаз источают убийственный дождь плутония, обращающий землю в холодную груду шлака, ледяной серый пепел. «Мы любим, чтобы было тихо и холодно. Мы есть Сверхоружие. Мы есть смерть. Когда нас призывают, оканчивается любая война».
— Поскольку тяжелый металл радиоактивен, ты поймешь, зачем сохранять спокойствие, а лучше неподвижность: там, где замешан тяжелый металл, холод становится, так сказать, жизненно важен. Те таблицы, по которым сейчас определяют М.В. (момент взрыва) разных элементов настолько сложны, что обработать их с приемлемой точностью не способна никакая машина, а вот спокойствие никогда не подводит. Честное слово, Пацан: чем спокойнее ты, тем дольше продержишься. И ни при каких обстоятельствах не имей дела с Жаром. Знаешь, что за люди эти Жаркие? Ну так я тебе скажу. Вот он, молодой агент, такой приличный, расслабленный, сидит в синей комнате и вслушивается в пение джанка в голове, как любой достойный гражданин, и тут машина дает сбой, как всегда бывает, когда на смену спокойствию приходит стрем, и люди пачками отдают команды кто во что горазд, целый блок становится автономным, глядишь, эти сепаратисты, чтоб их короткое замыкание побрало, уже поделили всю машину на сектора... и вот уже одна из этих редких сволочей подбрасывает вонючий раскаленный текст в приличный дом тяжелого металла, и эта пламенеющая сороконожка на полу плюется жаром из огненной головы сверхновой. Напрасно наш бесстрашный молодой агент заявил: «Ты стремный». Он это сказал, сказал веско, и они сошлись. Понимаешь, когда жар и холод встречаются... В правом углу у нас герой всех печей Сэмми Мясник. Он горячий, как сверхновая, и острый, как бритва. В левом углу — самый холодный из всех холодных, Старый Докторе Плутона. Надеюсь, прежде чем они закончат, я успею упаковать свои вещи...
— Джон, да забей ты на свой джанк. Ты что, не понимаешь? Этот сраный сортир в любую минуту взлетит на воздух...
— Мэри, я давно хотел тебе сказать...
— Джон, слушай, сейчас не время. Побежали как есть.
— Короче, Мэри, давай не будем горячиться. Утро вечера мудренее, а с утра я поговорю с банкиром...
— Началось, Джон... ДЖОН. ..Доктор на сцене... Ты же знаешь, что это значит в шоу-бизнесе.
— Мэри, прекрати истерику... лично я свято верю влечение апоморфином, просто выключи градусник... надо беречь энергию... найдется и ей применение... значит, у нас есть прохладный синий джанк с Урана, холодный серый джанк с Плутона, почему бы не попробовать апоморфин с Плутона? Не зря же меня назовут Нелли Разъединителем...
— Ребята будут против, босс. Они тут все разнесут...
— Что все?
Его радиоактивные кости преследуют неопытных охранников и боевиков печи помнишь он показывал тебе кнопку вложил ее тебе в руки... недокуренная сигарета так кончается эта история. Ты никогда его не поблагодаришь. Он оказывает тебе услугу, но его нет рядом. В чем суть его услуги? В его молчании. В его вечном отсутствии. Давай, нажми на кнопку. Ты увидишь, что на ней нет названия или знака. Она ни к чему не подключена. Потом ты увидишь, что это не кнопка, а форма кнопки, и табачный дым медленно стирает края и плывет к прохладным верхним углам комнаты. Так что серые мужички с Плутона в серых костюмах и серых шляпах поиграли у него дома и сбежали через старый синий календарь.
Сидя в холодном сером железном кабинете, слепой волшебник отсчитывает обороты машин и белый дым смерти разливается над загубленной планетой.
— Именно тогда продолжение органической жизни в сложившемся виде можно считать нашей, как бы сказать, программой? (...неправда... неправда...) Однако, мы сильно подозреваем, что любой, так сказать, гость, ненасытно желающий пожирать органику в любой ее форме, вынужден держаться поближе к пище. Человек — то, что он ест. Каннибальская поговорка. Подтверждается теперь уже классическим экспериментом с планетарными червями, в ходе которого наши специалисты окончательно установили: когда экспериментатор всеми доступными средствами (как обычно, вот тебе кнопка... вот лабиринт с короткой и длинной дорогой наружу...) хочет вызвать некую реакцию, а самые догадливые черви усваивают соответствующую модель поведения, тут же находятся черви-каннибалы, которые перенимают эту самую модель поведения, пожирая догадливых сородичей. Экспериментатор берет этих червей-лизоблюдов и показушников и режет на мелкие дольки, чтобы скормить другим, менее храбрым червям — есть ли пища лучше, чем представители родного вида? от нее червь толст, ленив и счастлив. Так что мы вынуждены предположить, что наш, так сказать, засасывающий экземпляр действует по более приземленным причинам, чем голая неприязнь к запаху органики... Место, откуда они приходят, лишено запахов, потому что там нет жизни, источающей запахи. Они не помогают нам. Они здесь, чтобы есть. Так мы приходим к Чистому Пацану. Он же Амплекс Вили, он же Мама Дейзи. Дейзи, конечно, в постели никакая, но зато чистая на все сто процентов. Вот чего никто не скажет про Дейзи, что она воняет. Потому что Дейзи вообще не пахнет. Чистый Пацан не пахнет, и ты тоже не будешь, если он тебя прочистит. Да, сэр, когда Чистый Пацан появляется на сцене, вокруг становится чище и чище, пока не станет, так сказать, абсолютно ЧИСТО, вообще никакого запаха. Пацан, есть только один способ жить чисто. А у нас в Белом районе прямо так и говорят: оставайся чистым. Вот так я выиграю...
— Что именно? Право быть еще чище? Так иди отсюда и будь чистым на какой-нибудь чистой белой планетке, похожей на кафельный туалет в Стокгольме. Зачем тебе грязные люди, если ты такой белый, чистый и не пахнешь?
— Дело в том Пацан все эти факторы какими бы спокойными холодными подразумеваемыми или абсолютно чистыми они ни являлись были исчислены взвешены и признаны слишком предвзятыми... а счетчик Гейгера отсчитывает время...
— Говорю вам, доктор, плутоний делящийся... сильно делящийся... это может привести к...
— Вы преувеличиваете, доктор Унру. Если честно, у нас в приличном обществе не говорят «делящийся»... тем более «Сверхновая»... ваша работа — исследования, чистые беспристрастные исследования. Если вдруг наши инструкции иногда кажутся, так сказать, неверными, помните, что лучше, так сказать, перейти границы, чем не добиться успеха...
Доктор на сцене. Все кончено.
— Да, вы тяжело болели, мистер и миссис С, все, что вы думали, вам нужно — власть, джанк, деньги, контроль... на самом деле вам не нужно. Честное слово. Просто гляньте в окно: стена, освещенная солнцем. Очень старая стена. Это было так давно, ничего не осталось. Все старые хэллоуинские маски в зольнике Сент-Луиса. Мертвый дым недокуренной сигареты. Вы наговорили много лишнего. Но больше это не повторится. Видите ли, я навеки аннулировал все ваши слова. Вы больше никогда не будете жалеть о том, что сказали. Потому что не скажете ничего. Ничего не напишете. Я делаю свое дело, собираю вещи и ухожу. У вас на все небо остается мой приказ: МОЛЧАТЬ.

Последний навес хлопает на пирсе

Город стоит на серой глине окаймляющей залив. От него в озеро тянется гнилой деревянный пирс. Зеленая вода под ним тонким слоем укрывает бездонный ил зараженный ядовитыми червями. Посреди залива торчит островок где растет кривой болотный кипарис. Там где берега раздаются в стороны в равномерной зелени разбросаны черные карманы глубины, а дальше — озеро до самого горизонта. С другой стороны город окружен лиственным лесом. Рацион местного населения состоит из рыбы и дичи. Поскольку глубина залива — всего несколько дюймов, лодки здесь — ажурные конструкции на поплавках, с огромными полотнищами ловящими малейшее дуновение неподвижного воздуха. Паруса клеят из старых фотографий порождая зону низкого давления куда дует ветер прошлого. Так же ловят рыбу с дирижаблей приводимых в действие реактивным потоком из фарфоровых цилиндров (металлов в этой местности нет). Дома возводят из брусков серой глины мягкой, как мыло, потому город похож на огромный улей. Жители не говорят слов они часами сидят на пирсе на балконах и верандах молча смотрят на залив неподвижные, как ящерицы лишь глаза следят за разводами на радужном иле там где шевелятся черви.


При внимательном рассмотрении дома построены из пачек старых фотографий отчего легкая рябь сепии заполняет комнаты, улицы и веранды этой мертвой немой кучи древнего мусора (такой же застывшей как зеленая вода и рисованное небо). Со стороны леса живут охотники и фермеры выменивающие у жителей фарфоровые цилиндры на свои старые фотографии — пишет Гринбаум, первопроходец.
Печальный слуга с побережья в рубашке полощущейся в облаках дыма из леса, предлагает нам фотографии охоты на белок — черные лужи и лягушки на дорогах 1920 утренний сон объездного пути — светящиеся веранды, слепленные из старых фотографий и листьев — немые бакалейные лавки на мощеных улицах.
— Помнишь «заправленное» пиво в баре Сида?
На побережье тощий мальчик ищет меня здесь на углу в Сент-Луисе обрывки фольги на ветру по всему парку. Нет ничего, только призрачная конструкция возведенная на старых газетах всего мира (У прохожего из радиоприемника долетает передача о бунте в Танжере. Мановение ветра шевелит газеты с местными новостями дирижабли из чернил взмывают в сиреневое небо). Никогда оборванная кинопленка откроется мне снова. Тишина тихо нисходит на мою бессонницу из черного Кадиллака.
— Помнишь «заправленное» пиво в баре Сида?
Никогда фильм 1920 откроется мне снова — запах пепла на каменных улицах — его улыбка на поле для гольфа — Последний немой фильм тянется в рисованное небо. Чернильная рубашка хлопает по потерянным улицам ребенок печален как неподвижные цветы.
— Помнишь, как меня бросили давным-давно пустым в ожидании мира 1920 у него в глазах.
Тишина 1920 прудов на пустырях. Последний навес хлопает на пирсе последний человек здесь.
22 февраля 1965 года Нью-Йорк

Бухта Свиней

Джон медленно повернулся и увидел в дальнем углу бара то, что поначалу принял за изваяние. Но глаз зафиксировал движение: существо набрало воздух в легкие. Это была девушка с ярко-зелеными глазами, неподвижная, как ящерица. Она напомнила ему прекрасную зеленую рептилию с дальних перекрестков времени.


Южанин развязно подмигнул.
— Парень, не тушуйся. Подойди к ней, пока какой-нибудь мексикашка не обогнал тебя на повороте. Она уже полчаса строит тебе глазки. — Говоривший развернулся и скользнул в толпу с ловкостью, неожиданной в столь тучном теле.
Подхватив стакан, Джон пошел в дальний угол. Девушка смотрела на него, не моргая.
— Разреши составить компанию?
— Пожалуйста, — ответила та с потрясающе чистым произношением.
Джон сел.
— Чем тебя угостить?
— Мятный ликер подойдет.
Глубоко посаженные зеленые глаза спокойно изучали Джона из-под прикрытых век. В них, словно в куске опала, играли блики света, угольно-черные зрачки сузились, и у него появилось ощущение, будто девушка заглядывает ему в глубь черепа, в саму его суть. Кожа лица у нее была прозрачной, гладкой, бледной с зеленым отливом.
Она сидела совершенно неподвижно и смотрела на него. Вдруг ее губы начали потихоньку складываться в улыбку.
— В Бухте Свиней ты им пригодишься, — сказала она.
— Думаешь, он из ЦРУ?
— Так он и не скрывает...
— И как же я ему пригожусь?
— Он ведь ищет книги.
— Ты про книги майя, которые по слухам до сих пор существуют? Думаешь, это правда?
— Так думает он, иначе не стал бы тратить на тебя время. Значит, остальные разделяют это мнение.
Она обвела взглядом комнату. Россыпь политиков со светловолосыми мексиканками, стайка шумных американцев.
— Я отведу тебя на вечеринку... Она проходит раз в году, там ты увидишь кусочек настоящей Мексики, которой вскоре совсем не останется... можно сказать, фольклора.
По выходу из бара они пошли направо по Пасео. По всей Аламеде толпы людей гуляли, болтали, сидели на лавочках. На перекрестке Джон со спутницей еще раз свернули направо, на Ниньо Пердидо. Девушка практически летела над землей, но ее мягкие зеленые ботиночки из кожи ящерицы уверенно держали асфальт. Джон едва поспевал за ней.
Вокруг простирался квартал таверн, торговых палаток и лоточников. Бродили крестьяне в белых хлопковых штанах. В воздухе висел кислый запах пульке и мочи.
Теперь под ногами была голая земля. Впереди показался заброшенный склад, черный и пустой. Его каменные стены уходили вверх во тьму.
Девушка постучала в толстую дверь с зарешеченным окошком. Оттуда выглянул дядька и пустил их внутрь.
— Buenas noches*, — сказал охранник.

* Добрый вечер (исп.).

Коридор вел в просторную комнату, где стояли сидели смеялись болтали люди. Некоторые, кивнув девушке, с любопытством уставились на Джона.
За столом в зубоврачебном кресле, словно ацтекская богиня земли, сидела тучная женщина.
— Buenas noches, Игуана. — Она приветственно протянула руку. Хлесткий взгляд черных глаз обратился к Джону. — Buenas noches, американчик. Bienvenido a la casa de Lola la Chata**.

** Милости просим в гости к Милашке Лоле (исп.).



Хозяйка вцепилась Джону в ладонь, тяжелый взгляд ее глаз с бусинами зрачков равнодушно изучал его лицо и тело.
Девушка положила Джону руку на плечо.
— Давай выпьем. Он осмотрелся.
На столе выстроились бутыли текилы, в корытах лежали бутылки пива, засыпанные льдом. Неподалеку от Лолы в стаканах со спиртом торчали шприцы. Люди подходили к Лоле, пожимали руки, она лезла промеж обильных грудей и вытаскивала пакетик. Потом, не стесняясь зрителей, те шли к шприцам и ширялись. Певцы-марьячи наяривали фермерские песни, кто-то из гостей даже танцевал.
Наркоманы сидели в креслах, прикрыв веки, как дремотные ящерицы. Резкая вонь марихуаны била в ноздри.
Тут Джон заметил людей в форме.
— Полиция! — заорал он. — Облава! Игуана засмеялась.
— Они пришли сюда за другим...
Полицейские направились к Лоле. Обменявшись с ними рукопожатиями, та протянула каждому по конверту. Дальше они взяли себе по пиву и влились в гулянку. Один из них затянулся косяком, и струйка дыма медленно потекла из-под усов.
— Неплохо народ оттягивается, — сказал Джон.
— Да, раз в год, на свой день рождения, Милашка Лола приглашает всех в гости и угощает бесплатно. В этот день она отдает. В остальные — забирает.
Она положила руку ему на плечо.
— Пошли наверх, тут слишком шумно.
За дверью обнаружилась лестница на второй этаж. После долгого путешествия по пустым коридорам и комнатам с решетками на окнах Игуана наконец достала ключ и открыла какую-то дверь.
Помещение было маленьким, но уютным, с ковриками, столиками и большой кроватью.
— Ботинки сними, — предупредила девушка. Усевшись по-турецки на кровать, она жестом
пригласила Джона располагаться напротив.
Снова она будто заглянула ему внутрь черепа. Появилось неуютное, возбуждающее ощущение, будто он — голый мальчик перед учителем физкультуры.
— ЛСД принимал когда-нибудь? — спросила она.
— Да. Не понравилось. Особенно металлический привкус во рту.
Игуана кивнула.
— ЛСД уводит в плохое место. Растения лучше. Главное — правильно их приготовить.
Она встала с кровати и пошла в угол, где на полках выстроились баночки с травами и сушеными грибами, а на столике ждала своего часа спиртовка и глиняные горшочки.
— Я приготовлю тебе священные грибы по древнему рецепту.
Игуана зажгла спиртовку и поставила на огонь горшок с водой, куда, напевая странную мелодию, начала бросать щепотки трав и сухие грибы.
Джон потерял чувство времени. Может, подействовала выкуренная внизу сигарета с марихуаной. Словно выпал кусок жизни, по внутреннему ощущению, минут десять, но вполне могло статься, что куда больше.
— Грибы готовы, — сказала Игуана, протягивая ему калебас с отваром.
Джон выпил залпом.
Она налила себе тоже. Они уселись рядышком на кровать.
Джона быстро одолело головокружение, скорее приятное, даже очень.
Стены и коврики поплыли, волной нахлынуло вожделение, плоть извивалась, плавилась в зеленом огне. Захотелось содрать одежду. Губы набухли, кровь стучала в ушах.
Джон беспомощно посмотрел на девушку.
— Встань, — приказала она.
— Я это...
— Встань.
Он подчинился. В паху торчал бугор. Стремительные и ловкие пальцы Игуаны расстегнули пуговицы и стянули с него рубашку.
Пришла очередь пояса, и вот уже штаны с трусами скользнули вниз. Джон стоял, весь красный, а пенис, наливаясь кровью, поднимал голову.
Под взглядом Игуаны Джон вспомнил случай из юности. Тогда ему было лет четырнадцать. К ним домой заглянул учитель физкультуры. Родители еще не вернулись с работы. Учитель так на него смотрел, что Джону стало неуютно. Потом он сказал: «Хочу увидеть тебя голым». Джон ответил, мол, хорошо. С пересохшим горлом, на подкашивающихся ногах он отвел мужчину к себе в комнату. «Блин, — думал он, — только бы удержаться!» Вот дверь заперта, учитель сел на кровать, а Джон снял ботинки, носки, рубашку. «Подойди», — приказал мужчина. Джон встал перед ним, радуясь, что не пришлось оголяться целиком, а тот принялся оглаживать ему руки и плечи. Вдруг мужчина расстегнул ему пояс, и штаны с трусами оказались на щиколотках, Джон покраснел как помидор, и как ни старался, удержаться не смог. Учитель посмотрел вниз, прикусил губу и слабо застонал. «Твой стручочек встает», — сказал он. А потом на смену стыду пришло возбуждение, налитой член пульсировал, чужие руки гуляли по бедрам, ягодицам, и это было хорошо. Учитель потянул его на кровать, и на кончике выступила капелька смазки. Джон к тому времени еще не познал радости онанизма. Он почувствовал нежные прикосновения к яичкам и члену. «Играешь с этой штучкой?» Джон откинулся на локти, вытянув ноги. «Ну... да... немножко...» — «Аделал так, чтобы он выстрелил?» — «Нет. А сколько для этого надо дергать?» Чужие пальцы размазали смазку по головке. Через пару секунд жаркая струя выплеснулась на живот. Потом учитель уехал из города, а Джон выкинул тот случай из головы. Сейчас, когда он стоял голым перед Игуаной, вернулись и те воспоминания, и былое возбуждение.
Вдруг его одолело сразу два весьма своеобразных чувства: что перед ним не женщина, и что в комнате есть кто-то еще.
Игуана медленно снимала одежду. Вот она встала, обнаженная, и тело ее было нечеловечески красиво, гладкая зеленая плоть, тугие зеленые яблоки грудей. Она потянула Джона на кровать, и они слились в экстазе похоти.
Джон снова и снова вонзался в мягкий желатин у нее между ног, засасывающий его все глубже и глубже, они катались по всей постели, она была сверху, серебряный свет ударил ему в глаза и голова будто разлетелась на кусочки. Он видел, как ракета падает и взрывается у него в мозгу. И осталась радиоактивная пустыня.
Когда Джон вернулся в отель, хозяйка сказала, что к нему приехал друг. Он шел по лестнице, сердце хотело выпрыгнуть из горла, а в паху наливалась болезненная твердость. Скрипнула дверь.
Отложив книгу, Игуана встала с постели и пошла к нему навстречу. На ней была мужская одежда, камуфляжные штаны и рубашка, сапоги, зеленый галстук.
Джон обнял ее, поцеловал в губы...
Тут его сковал ужас. К нему прижималась твердая грудь, он чувствовал каждое ребро. Джон оттолкнул мужчину.
— Это чего, ты...
— Я брат-близнец Игуаны.
Джон покраснел как помидор, спереди на штанах вспух горб.
— Не надо стесняться. Я же был там...
Джон вспомнил ощущение чужого присутствия в комнате, и что это было хорошо, как в тот раз, с учителем физкультуры. На смену стыду пришло возбуждение. Почему бы и нет? Раз он и друг другу нравятся, какая разница?
— Дай посмотреть на тебя, — сказал парень. Его длинные прохладные пальцы двигались ловко и стремительно. Пояс и ширинка тут же сдались под его напором.
Не успел Джон толком осознать, что происходит, как штаны с трусами упали на щиколотки. Он стоял, и сквозняк играл с его рубашкой.
Парень разглядывал его, облизывая губы красным язычком. Черные глаза сияли внутренним светом. Он обошел вокруг Джона, и прикосновения пальцев к ягодицам и гениталиям оставляли после себя холодное жжение, как ментол. Брат Игуаны принес стул и усадил Джона.
Потом снял сапоги, рубашку, следом полетели штаны с трусами, и он уже был полностью гол, а Джон еще возился со шнурками.
Парень встал перед ним на колени, помог снять ботинки и носки, окончательно стянул штаны с трусами и повесил на деревянный колышек.
Встав, Джон избавился от рубашки.
Брат был похож на сестру, только худее, та же гладкая зеленая кожа, пульсирующий член, торчащий из угольно-черного куста, был увенчан багровой головкой.
Парень поцеловал Джона, запустив язык глубоко в рот. От него шел запах плесени.
Он уложил Джона в кровать. Натер член мазью, от которой разливалось холодное жжение. Джон вдруг испытал прилив уверенности, он толкнул паренька на спину, под попу сунул подушку, а ноги задрал в воздух. Анус был того же багрового цвета, что и головка. Джон смазал его вазелином и медленно проник вглубь, ощущая, как его засасывают тугие мышцы. Он двигался туда-сюда, и напряжение вскипало в паху. Вдруг под ним оказалась девушка, он почувствовал касание ее мягких сисек, и снова парень, горячая струя ударила Джону в грудь.
По обоим прокатилась судорога. Расцепившись, они лежали и смотрели в потолок.
— Понимаешь, у меня не было выбора. Джон не понимал.
— Давай оденемся, и я как могу объясню тебе, что тут происходит.
Облачившись, парень начал рассказ.
— Мы многое о тебе знаем, иначе бы этого разговора не было. Например, про учителя физкультуры.
Джон бросил на него изумленный взгляд.
— Откуда?
— Есть разные способы получать такую информацию. Совсем скоро ты их изучишь, если хочешь быть нам полезен. Про книги майя все правда. Вот почему Бухта Свиней здесь. Как и другие... русские, китайцы, швейцарцы... ох уж мне эти швейцарцы... Так что специалисты по культуре майя сейчас в большом почете.
Он потянулся к портфелю и достал оттуда три свертка, перевязанных ленточкой.
— Копии дрезденского, мадридского и парижского кодексов. Ты их, конечно, изучил.
Джон кивнул.
— Смотри сюда. — Парень ткнул в жреца, который рассекал ножом нечто вроде корня женьшеня. — Что ты видишь?
— Ничего особенного. Они поклонялись богу кукурузы. Наверняка изображение какого-нибудь мистического предмета.
— Здесь изображен совершенно конкретный предмет. Древо плоти.
— Древо плоти?..
— Да. То, что мы называем плотью, на самом деле овощ. Он в буквальном смысле растет на дереве, точнее, так было раньше.
— Бред какой-то!
— Агенты пяти держав с тобой не согласны. К тебе уже приходила полиция?
— Да... искали наркотики.
— Им нужен любой предлог, чтобы выставить тебя из Мексики. Они подчиняются БС, Бухте Свиней.
— Но зачем? Ты же сам говорил, им нужны специалисты по майя...
— На них и так работают лучшие. К тому же вряд ли ты примешь их условия, когда узнаешь их планы... Они собираются держать книги в тайне. Знания нужны им в единоличное пользование.
— Как же у них получится, если, по твоим словам, дело настолько важное?
— Легко. Ты не думай, что речь идет о банальном научном соперничестве, мол, кто первый сообщит о великом открытии.
— А вы с сестрой как сюда замешаны? И чего хотите от меня?
— Мы. Представляем. Академию.
Джон собрался было уточнить, но тут лицо паренька потекло. Секунда — и перед ним сидел пожилой мужчина, с острыми птичьими чертами и холодными, невозмутимыми серыми глазами.
— Академия была задумана как организация, или группа организаций, где изучаются и преподаются знания, навыки и техники, методы духовной и физической подготовки, сайентология, карате и айкидо. Однако вскоре выяснилось, что это обманный маневр, призванный заставить врага раскрыть свои карты. На современном уровне развития все вышеперечисленное возможно. Почему так не было сделано? Почему знания и навыки скрывают от молодежи? Программа Академии обходит эти вопросы стороной. Поэтому мы были вынуждены уйти в подполье, где готовимся к тотальному сопротивлению. Мы находим и обучаем личный состав в целом ряде мест. Ты вошел в число новобранцев.
Спросишь, что за враг нам противостоит? Есть несколько основополагающих формулировок, которые держат планету в рабстве и невежестве. Во-первых, это концепция народа и страны. Обведи клочок земли, назови его страной. Тут же появятся обычаи, полиция, границы, армия, и проблемы с соседними племенами неандертальцев. Концепция страны должна быть уничтожена. Страна это расширенная версия другого понятия, семьи. Родители имеют право подвергать беспомощных детей той бессмысленной обработке, которую прошли сами. В свою очередь семья является прямым следствием местной антисанитарной системы воспроизводства. Теперь возможно создавать живые существа. Не бактерий, не вирусы из пробирки, а полноценных людей, или по крайней мере гуманоидов, не искалеченных травмой рождения и смерти. Те два существа, что привели тебя сюда — предварительные эксперименты. Все, женская утроба морально устарела. Наш враг — те существа и силы, что сперва придумали и внедрили в умы эти основополагающие формулировки, а теперь боятся потерять власть над рабами, а потому пойдут на что угодно, лишь бы удержать существующий миропорядок. Тайна плоти сокрыта в книгах майя. Все силовые структуры мира съехались в Мексику, чтобы найти эти книги и навсегда спрятать от человеческих глаз. Потому что не могут допустить появления на этой планете новой расы существ.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10


База данных защищена авторским правом ©ekonoom.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница