Досье Уильяма Берроуза (The Burroughs File)




страница4/10
Дата10.05.2016
Размер2.01 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10

Пленка Вербного воскресенья

Он хочет невыполнимого, но я подкинул ему мысль, что если мы объединим усилия, может получиться... «Когда над головой гроза»... услужливый — Ты меня не помнишь?., уличные голоса... толпа зевак... алтарник согрешил... эхо прошлого... угнана старая машина... фольга на ветру, солнечные блики на чистых местах... фотография вся в пыли... Над иссушенным городом пролился дождь... Не забывай эту печальную историю... мокрые следы болезненное небо.


«Заходи». Он посмотрел на побег «а, Смит». Кроме воскресений, да? Осознаёшь прошлое? Дорогой Майкл, куда собираешься поехать? Хорошо, встретимся позже на Оук-стрит. Фотография вся в пыли. Ты член профсоюза? Щелкнуть Юнион-стейшн в 16:00? Девочка с розовыми волосами в Италии? Барабаны под колон надой ? Je pense souvent en vous. Солдат отвечает: «Да, сэр. Да, я верю в судьбу».
«Что будешь делать?»
«Охотиться... с удочкой».
Осталось мало времени на постоянные печальные угрозы вроде пирсовых призраков прощай осталась на воде пара лебедей.
«Хорош, теперь-то что? Чего ждешь? Помнишь, во вторник я в ящике комода нашел кусок мыла? Умытые лица солнечный свет в зеркале отражение в зеркале? Еще вернешься?»
«Что-что я сказал? К чему ты стремишься, Джордж? Хочешь уйти? неистребимый отпечаток родины... сижу в одиночестве... усталый... изнуренный».
Как похож на Мартина Брэдли, пустое место... там никого не было — (Экипаж из трех мертвецов, Сан-Бруно, Калифорния, 24 декабря) — Солнечный свет на одежде... хрустальное колено... день на фоне туманных Альп... холодный свет солнца просачивается в окно и играет в зеркале высокое барочное зеркало/Уличная плоть больна... за пределами иссушенного города... Грязные фотографии блестят? «Пройдемся, Ми-истер?»
«На, выпей».
Ты читаешь будущее по формуле 5 канал 6 записать на бумаге затертый фильм тускло дергающийся вдали. «Говорю...»
Скажем, ты был призрачным подростком на дорогах 1920 — Дуглас — Тени — щелкнуть «Юнион-стейшн» — синие фонари мерцают на пустых улицах резкий запах травы из старых вестернов.
«Позади тебя когда-то мистер грозное вечернее небо. Сладких снов, Брэдли, я угасаю в комнате на Принцесс-сквер».
Далекий дух к себе в мир теней... по этой дороге до реки на Норт-Кларк-стрит пытаясь дотянуться до наплечной кобуры — (Они покрасили мне туфли) — все дышит, цепляется за калечную жизнь — три дырки от пуль с бахромой кожи по краям — говорят, им очень жаль, но отец мертв Старый Арч стоял в ледяном источнике новости лицо его мутным пятном виднеется в свете керосиновой лампы мертвые пальцы в дыму указывают на Гибралтар. Оплакивает коровьи колокольчики и лошадиный запах.
«Чуешь лошадь? Что видишь? Выброшенный фильм... убивает надежду... В кои-то веки ни о чем не спрашивай. Поспеши, времени почти не осталось. Прощальное письмо с этого адреса. Хорошо, я целиком больше не могу ничем заниматься. Дядя Джим все твердил: «Сын, мы сделали все, что могли. Мы семья ночи». Открытая рана... деньги измазаны кровью старых фильмов.
«Мы надеемся выдержать? 57теquierasбольной склонился?
Позвали на свету Петр играл с камнями... один укол радиоактивных «Былых дней»... шепот темных улиц на потускневшей фотографии с Панамы горюют о потерянном утре, и хуже всего то, что он ничего не может сделать. Потом однажды его привели к этому врачу, и здесь начинается мой рассказ. «Фил сказал, я могу начинать где угодно»/ Интересно, что осталось от прежней мечты? печальное бормотание улиц дурацкое грязное тело шрамовой ткани пахнущей теплой пижамой на рассвете.
«Поспеши, всюду идут бои. Забери отсюда эти грязные панамские фотографии пелена падает с фонтана. Помоги встать. Генри, Макс, подойдите сюда. Я расплачусь. Фил взрыв в шахте мечты. Знаешь их шахту?»
Горестный зов из рассветных далей зольников и задних дворов. «Я проделал долгий путь с фотографиями беличьей охоты».
3 апреля 1882 года. Город Сент-Джей, Миссури. Утро. Температура 44 — Восход в 6:10 — Ветер дует с юго-востока — Понедельник — занавески в разбуженных комнатах бардак на постелях смерть шепчет забытое имя.
«Да, это я жду в комнате. Да, это я скольжу за гниющими кусками себя на фотографии грязнее чем мой старый дом. Фотография ужасно пыльная... (Ты сам? Quien es?)
Да, его поймали. Я сам? (Quien es?) Что ты видишь?
Выброшенный фильм трещит на ветру. Каждое слово убивает надежду.
„Спроси его... давай, спроси. Чтобы охрана была. Это приказ“. Доктор Альберт Уильяме.
„Bonjour — oui oui — Ты где? Ваш консул так и не согласился оплатить счет“.
„Можно я скажу? Я знаю, дай скажу“.
Не предназначены для регулярного повторения... выпадает из черного „кадиллака“ на дорогах 1920… музыка без паспорта... Shonte Wetter…* Мак Нож...

* Карошая погода (нем.).

Ты еще там 872 Голден-гейт? Тишина 1920 прудов в пустых местах. Возьмите сзади когда мистер Брэдли я угасаю в комнате в Гуаякиле — улицы лихорадки и смерти. Консул посмотрел на бланк, лежащий на столе. „Чем могу помочь?“ Хилл-стрит стих R12 у меня на столе. Видишь, сколько времени. Мы ждали слишком долго. Старый ответ все дальше и дальше — давно уже утро — дохлая белка на столбе... Посмотрел на бланк, лежащий на столе. „Давно пьешь кровь?“ „А ты пониже будешь“. Далекий дух поплыл в лес. Узнаешь меня в иностранных шмотках, цыпочка? Даритель ветров мое имя».
Смерть рядом, давно ждет, держит фотографию в иссохшей руке.
«Узнаешь меня в иностранных шмотках, цыпочка? Даритель ветров мое имя».
Далекий дух к себе в мир теней.

Руда из шахты мечты для пленки Вербного воскресенья

Поспеши. Даже говорить не хочу. Пришли кого-нибудь. Полицейский бал. Например, хочешь, чтобы я остался один. Уставший. Изнуренный. Улица — пройдемся? Конец — почти — ничего не скажешь. «Будем считать, что ты был не готов. Призрачный подросток в сиреневом вечернем небе. Сладких снов, милый принц. Гордо спит на на 117, 546 миль в час Дверь смерти — по этой дороге до реки — пытаясь дотянуться до наплечной кобуры — бумаги взлетели — думай.


Над тихой лагуной вставало утро... в ванной на Принц-роуд я всплыл до потолка и выскользнул из окна / В спальне черная фигура стояла в комнате с черным повернувшись ко мне. Я снял с него ушанку, и мы обнялись. Небо свистит в далекое окно, Мистер, я открыла голой давным-давно сложила другое детство. Ты член профсоюза? В Щелкнуть «Юнион-стейшн» в 16:00???? Тело Марка Хаза лежит в похоронном бюро Сэдлека. Nueva Amenaza Para El Mundo: La Sod. Избавление грядет прямиком из Сахары. В Севилье американский подданный покончил жизнь самоубийством, выпрыгнув с четвертого этажа. (Cifra Thomas С. Shannon de 23 anos.) Мы ждем удобной возможности. Attendonsune bonne chance. Мистер Шэннон не плати. Это самый простой способ сказать тебе, что бумаги в старом альбоме. Осмотри сорняки покроют дряхлую руку. Не помнишь меня? Тусклое мерцание серебра старой мечты печальное бурчание голоса уличных мальчишек на белых ступенях волнолома. Над иссушенным городом пролился дождь. Сахара, Сахара, вскоре мы будем такими же сухими, как ты. Дорогой Майкл, куда собираешься поехать? Хорошо, встретимся позже на Оук-стрит. Je pense souvent en vous. Прости, что отвечаю на твое письмо спустя год, (печальные угрозы вроде пирсовых призраков вынудили его откланяться). Фестиваль лишился короля Дорогой Марк, по моему опыту дешевый психоанализ это надувательство. На нем лежит неистребимый отпечаток родины плоть больна грязными фотографиями. «Почистить, мистер?» Не предназначены для регулярного повторения, (выпадает из черного «кадиллака» на дорогах 1920). Возьмите сзади, некогда ми-истер Брэдли. Я угасаю в комнате в Гуаякиле — улицы лихорадки и смерти — Старый ответ все дальше и дальше на Норт-Кларк-стрит — давнее утро с мертвой белкой на столбе — Что ты видишь? Выброшенная фотопленка трещит на полуденном ветру... каждое слово убивает надежду — болезнь горящего металла — известняковый склон заляпан экскрементами — «Черт побери, медсестра, я вас предупреждал о Сером Призраке. Враг „людей“ апоморфин в общежитии».
Поспеши. Не хочу говорить по опыту. Например, хочешь уйти? неистребимый отпечаток родины — сижу в одиночестве — усталый — изнуренный — уличная плоть больна — грязные фотографии блестят? — пройдемся, мистер? Скажем, ты был призрачным подростком на дорогах 1920 — Позади вас, мистер. Сиреневое вечернее небо — сладких снов, Брэдли — Я угасаю в комнате на Принцесс-сквер. Улицы лихорадки и смерти — по этой дороге до реки на Норт-Кларк-стрит пытаясь дотянуться до наплечной кобуры... что ты видишь?
Выброшенная фотопленка — убивает надежду — В кои-то веки ни о чем не спрашивай, поспеши, времени почти не осталось, прощальное письмо с этого адреса. Мы надеемся выдержать? один укол радиоактивных «Былых дней»... шепот темных улиц на потускневшей фотографии с Панамы — интересно, что осталось? от старой мечты печальное бормотание улиц? дурацкое грязное тело ледяной шра-мовой ткани — горестный зов из рассветных далей зольников и задних дворов. «Я проделал долгий путь с фотографиями беличьей охоты». Смерть шепчет забытое имя...
— Да, это я жду в комнате. Да, это я скольжу за гниющими кусками себя на фотографии грязнее чем мой старый дом так давно меня ждущий старая рваная фотография — (держит фотографию в иссохшей руке) — сочувствует оружию, где-то вдали полузасыпанному песком — далеко в то время как «Узнаешь меня в иностранных шмотках, цыпочка? Даритель ветров мое имя».
— Летний золотой маршрут вызывает «Дождь» / Пойманный под 1920 испанским / Не вижу собственную руку! /
«Дождь» несет добрые вести «Летнему золотому маршруту» / «Запонки» смывают «Вулворт» с «Булыжника Коди Не могу, пока вокруг охрана/»
— Встречаемся в цветочном магазине / Заходи на цветочный запах /
Транзитные залы — подожди меня еще чуть-чуть — роr favor $100 — Человек в плаще наводит тень на Сокко-Гранде... «Не забывай подмазать — Я знаю, ты в деле — затея с покупкой золота — Это Фатима — Не давай старой грымзе ни цента». Растяжение времени — переведи часы на час назад. Капитан Кларк приветствует вас на борту ленивой пленки времени родного города. Ну что, пару лунок гольфа? Этот безжизненный рай мечтательных небес и вечерних светлячков музыка над полем для гольфа доносится с высоты прохладных углов столовой свечи на столе дрожат от легкого ветерка. Стоял апрельский день. А потом малолетний разносчик газет объявил, что война окончилась, печаль у него в глазах лучики света, пробиваясь сквозь листву, мелькают в траве как кусочки фольги на ветру поперек поля для гольфа — это история молодого человека, жившего так же, как вы и я угасаю улицами далекого неба. Печаль тела говорит: «прощай».

Начало равнозначно концу

— Я не какой-то там наркоман. Я самый что ни на есть наркоман. Специально отрастил себе такую наркоманию, чтобы в деревне джанка всегда был праздник. Я есть все наркоманы и весь джанк мира. Я есть джанк и я подсел навеки. Слово «джанк» я употребляю в самом широком смысле. Скажу проще. Я есть реальность, и я подсел на реальность. Дайте мне ветхую стену и мусорный бак, и я, честное слово, буду смотреть на них целую вечность. Потому что я есть стена и я есть бак. Но мне нужен человек-носитель, который будет сидеть и смотреть на стену и бак. Сам я смотреть не могу. Я слеп. И сидеть не могу. Не на чем сидеть. Пользуясь случаем, отвечаю моим ползающим оппонентам. Неправда, что я ненавижу человеческую расу. Мне просто не нравятся люди. Не нравятся животные. Но это не ненависть. Из шелухи ваших слов самым подходящим будет «неприязнь». При том я вынужден жить в человеческих телах. Конечно, ситуация невыносимая. Чтобы лучше понять меня, представьте, что застряли на планете, где живут одни насекомые. Вы — слепой наркоман. Но смогли сделать так, чтобы насекомые обеспечивали вас джанком. Даже прожив среди них тысячи лет, вы все равно будете испытывать инстинктивную неприязнь к своим слугам-насекомым. Каждое их прикосновение будет вам неприятно. Именно так я воспринимаю своих слуг-людей. Все пятьсот лет, что я живу среди вас, меня не оставляет забавное ощущение, что история рода человеческого есть развитие моего плана побега. Я не хочу «любви». Не хочу прощения. Я хочу исключительно вырваться отсюда.


Вопрос: «Мистер Мартин, как все началось? В первую очередь, как вы сюда попали? Если местные условия для вас столь неприятны, почему же вы сразу не улетели?»
— Хороший вопрос, молодой человек, просто отличный. Понимаете, я не всемогущ. Произошла катастрофа. Мой корабль распался на куски, как ветхая ночнушка. Именно тогда я потерял зрение. Выжил я один. Остальной экипаж... ну... понимаете... рано или поздно... Так что я решил, лучше рано. И сразу начал действовать. Фильм человечества снят по моему сценарию. Кратко объясню, как это было. Возьмем простейшую вирусную болезнь, например, гепатит. Инкубационный период занимает две недели. Если я знаю, когда вирус попал в организм (а я знаю, я сам его туда поместил), то могу предсказать, какого цвета человек будет через две недели: желтого. Объясню иначе: скажем, мне понадобилась фотография, точнее даже серия фотографий вас с гепатитом. Я помещаю образен вируса вам в печень. Это несложно: не забывайте, я живу у вас в теле. Сценарий фильма про гепатит написан за две недели до того, как вы заметите слабую желтизну в глазах. Вернемся собственно к джанку. Вот человек впервые ширяется героином. Чтобы стать наркоманом, ему требуется порядка шестидесяти уколов подряд (и вот готово еще одно вместилище). После первой дозы есть математическая вероятность, что при случае он уколется второй раз, а уж возможность я ему обеспечу. После второй дозы вероятность, что будет и третья, растет. Каждая сцена тянет за собой следующую. К любому виду деятельности можно применить тот же метод. Если человек определенным способом заработал определенную сумму денег, он продолжит это занятие. Людские поступки пугающе предсказуемы. Теперь вам должно быть ясно, что ваша так называемая реальность это сумма предсказуемых поступков, развивающихся согласно сценарию. Что может вынудить биологический фильм отклониться от сценария? Очевидно, случайные факторы. Они часто вмешиваются в мои планы. Например, метод разрезок Брайона Гайсина, восходящий к Хасану ибн Саббаху и планете Сатурн. Он заставил меня поволноваться, но не так, чтобы сильно. Еще был Рембо. И многие другие, о ком вы в силу разных причин не знаете. Тристан Тцара и сюрреалистические прибамбасы. Я завернул им поганку. Низвел их до шарлатанов. Так почему же я сразу не остановил мистера Гайсина? У меня есть подходы к таким людям, иначе меня бы здесь не было. Домашние заготовки для любого, кто хочет мне помешать. После аварии я освоил их в совершенстве. Возможно, поначалу я не воспринял его всерьез. А может, просто хотел увидеть его способ выбраться отсюда. Запасной план никогда не помешает. А потом блокаду планеты Земля прорвали. Исследователи толпами хлынули сюда. Как обычно, благотворительные делегации завели разговоры, что местные имеют право на самоопределение и самоуправление. На этой волне провинциальный шериф обвинил меня в «бесчеловечной колониальной политике и попытке создания сверхновой». Но пришить мне сверхновую они не смогли. Ведь я собирался всего-навсего перетащить биологический фильм на Венеру и начать с нуля. Взять на развод пару приличных ребят из местных, а остальных списать в расход. Не надо путать сверхновую с массовыми убийствами второй степени. К тому же я готовил вам безболезненный конец. Не люблю криков. Ломают кайф.
Вопрос: «Мистер Мартин, все улики четко указывают, что вы планировали сверхновую. От доносов изрядно попахивает сверхновой».

* * *


— Очевидно, что я, будучи наркоманом, являюсь константой чужого уравнения. Это старая военная уловка. Вот я здесь, вот меня нет.
Вопрос: «Мистер Мартин, сначала вы сказали: „Дайте мне ветхую стену и мусорный бак, и я буду смотреть на них целую вечность“, а через минуту: „Я хочу исключительно вырваться отсюда“. Вы не видите здесь противоречия?»
— Вас сбило с толку слово «мне». Будь у меня собственное тело, которое может сидеть и смотреть, оно бы только этим и занималось. Но когда я подчиняю чужое, оно сразу хочет сбежать отсюда. Вот вы живете внутри, так сказать, «себя». Предположим, что вы можете из себя выйти. У некоторых получается. Это бедствие фактически принимает масштабы пандемии. Так вот. Вышли вы из тела и стоите посреди комнаты. Подумайте, какую форму примет то, что вышло из тела? Форму вашего тела, и никакую другую. Вы всего лишь переместили свою форму из одного места в другое. Испытав великие муки и боль (поверьте, я знаю, каково это — в сознании переживать лишение плоти), вы оказались ровно там, с чего начали. Чтобы отбросить человеческую форму, вы должны отбросить человеческую форму, то есть отбросить саму концепцию слова и образа. В человеческом образе нельзя выйти из человеческого образа. В человеческой форме не отбросишь человеческую форму. А мыслить в терминах не-образов вы не способны по определению, ведь вы — часть моего биологического фильма, который есть серия образов. Я ответил на ваш вопрос? Думаю, нет.
Вопрос: «Мистер Мартин, расскажите о себе. Кроме наркомании у вас пороки есть? Увлечения? Любимые занятия?»
— Я легко управляю вашими пороками, но не разделяю их, кроме джанка. Секс на меня, как на существо, так сказать, минерального происхождения, производит глубоко отталкивающее впечатление. Увлечения? Шахматы. Любимые занятия? Люблю хороших артистов и хорошее представление. Я — старый шоумен. Но когда приходится каждые несколько лет убивать всех зрителей, чтобы те не сбежали из зала, понимаешь, что пора завязывать.
Вопрос: «Мистер Мартин, насколько я понял, ваш план переезда на Венеру окончился провалом? Я прав?»
— Похоже, что так. Всю пленку мне спутали.
Вопрос: «В таком случае, мистер Мартин, куда бы вы хотели отправиться?»
— Так сразу и не скажешь. Меня внесли в черный список все иммиграционные службы галактики. «Кого, его? Нет, вот его к нам не пускать».

* * *


Вопрос: «Мистер Мартин, у вас есть хоть один друг?»
— Друзей не бывает. Я понял это после катастрофы. Понял быстрее остальных. Вот почему я сижу перед вами. Друзей не бывает. Бывают союзники. Бывают сообщники. Друзей ищет только тот, кто перепуган до смерти, или задумал такое дело, с которым сам не справится.
Вопрос: «Мистер Мартин, а что стало с остальными жертвами аварии? Живы ли они, в каком-нибудь месте, в какой-нибудь форме?»
— Далеко ходить не надо. Они прямо здесь. Вопрос: «Кто они?»
— Полковник, техник и женщина.
Вопрос: «Не хотите как-нибудь договориться с вашими, так сказать, бывшими сообщниками?»
— Сердитым бывшим сообщникам заявляю следующее: вы хотели в решающий момент меня подставить. Знаешь, дамочка, твой вирусный мозг для меня — открытая книга. А ты, техник, сволочь, ты прячешь мысли за формулами. А у полковника Брэдли так и тянется рука выстрелить мне в спину. Даже слепой, я свел игру вничью.

* * *


Вопрос: «Мистер Мартин, откуда вы прилетели?»
— Откуда мы прилетели. Хочешь честного ответа, щеголь, оглянись вокруг. Просто оглянись.
— Дамы и господа, мы только что представили вашему вниманию интервью мистера Мартина, единственного, кто пережил первую попытку запустить с Земли пилотируемый космический корабль. Мистера Мартина называют Человеком необъятной лжи. К сожалению, у нас нет необъятного времени, но и так мы выслушали немало. Лично я небезосновательно полагаю, что будь в нашей студии другие члены экипажа, они бы тоже врали напропалую. Прошу вас, не забывайте: в космосе все обманчиво. Там нет времени; что вознесется туда, то неизбежно падет; и начало там равнозначно концу.
Дамы и господа, участники нашей передачи желают вам длинного приятного вечера.

Из «Колд-Спринг ньюс»

На перевале холодный ветер забрался под фланелевую рубашку, мигом высушив пот. Тропинка сбегала среди черных камней в зеленую долину, со всех сторон окруженную горами. Пространство рассекала настоящая паутина ручьев и озер, черную воду обрамлял зеленый дерн. На высоте десяти футов виднелась белая надпись «БЛЮ-ДЖАНКШЕН 2 МИЛИ» и стрелочка.


В воде, утонувшей в вечерних тенях, плескалась рыба. Тропинка шла через осиновую рощу, впереди на фоне синих гор выделялся город, с такого расстояния похожий на игрушку.
Сумерки уже стекали с гор фиолетовой пылью, когда Мартин въехал в Блю-Джанкшен. Он привязал лошадь к коновязи перед салуном «Последняя сигарета» и толкнул створки. Не то чтобы разговоры стихли при его появлении. Было чувство, что люди в баре сидели и стояли в тишине еще до того, как он вошел. Им просто не о чем было говорить. Трое посетителей посмотрели в его сторону. Их взгляды скользнули мимо, к темному дверному проему.
Бармен, словно бы из дальних далей медленно подошел к нему и склонился над стойкой скрюченным знаком вопроса.
— Виски. Сауэр мэш виски.
Не говоря ни слова, даже не кивнув, бармен поставил на стойку бутыль и стакан.
Мартин налил себе. В помещении царила густая тишина. Она словно заполняла Мартина изнутри. Редкий удар стекла о дубовую стойку, шелест карт в углу. Игроки тоже обходились без слов. Ставки они показывали, сдвигая фишки в центр стола, а пасовали, просто бросая руку. С улицы долетало кваканье лягушек.
Мартин повернулся к бармену.
— Можно у вас снять комнату?
Тот кивнул и выложил на стойку тяжелый медный ключ.
— Комната восемнадцать, верхний этаж. Конюшня через дорогу.
Мартин допил виски и забрал ключ.

На заднем крыльце фермы

Мартин, Брэдли Мартин, мистер Брэдли, мистер Мартин сидел на заднем крыльце своей фермы. Вытащив из нагрудного кармана пачку табака, двумя пальцами он скрутил сигарету. Прислушался.
Сунув самокрутку в зубы, зашел в дом и снял с гвоздя пояс с пистолетами. Прикурил, вернулся на ступеньки.
У ворот остановились пятеро всадников. Они молча смотрели на него. Мартин медленно подошел и облокотился о столб.
— Привет, Арч, — сказал он, обращаясь к старшему. — По делу?
— Можно и так сказать. Заглянул проверить, не у тебя ли мои коровки.
— Нет. Но страна у нас свободная, могли и забрести.
— Может, чересчур свободная.
— Что-то я тебя не понимаю, Арч. — Серые глаза Мартина блеснули холодным металлом.
— Скажу я тебе, Мартин, что в последнее время мои стада сильно поредели.
— Зачем такие речи, Арч? — тихо спросил Мартин.
— Потому что Клем недавно видел в Колд-Спринг, как ты продаешь коров.
— И что?
— Сдается мне, на них перебили клеймо, — сказал Клем, не сводя глаз с луки седла. Мартин посмотрел мимо Клема на голубое летнее небо.
— Как близко ты был, Клем?
— Не дальше, чем сейчас от тебя.
— Совсем рядом. Забавно, что я тебя не видел.
— Ты повернулся спиной.
— Больше не повернусь.
После этих слов Мартин умолк, говорить было нечего и незачем, лишь табачный дым плыл в неподвижном воздухе, и стальные точки глаз Мартина пронизывали его. Внезапно Арч развернул лошадь. Компания ускакала прочь. Мартин же снова вернулся на крыльцо.

Наготове перед глазами несколько лет



Усталый Мартин сидел на поле для гольфа и делал самокрутку то здание давно снесли зашел внутрь целясь из пистолета. Они были там.
— Люди часто видят свое, но иногда ошибаются.
Мартин медленно вышел из «Кругозора» и прислонился к столбу ворот много лет...
— Глядя на твои милые-уютные мысли, подумал, может, там задержались некоторые минуты того июня, свободная страна, полуденный ветер?
— Ты снова про Колд-Спринг. Понимаю тебя, Арч.
Вот так мною порожденный мир доносит сквозь годы тот самый грустный фильм. Когда собеседник видит оружие у тебя в руке, назад хода нет. Печальные голоса старые вульгарные притворяются, что кто-то другой в пыли и ветру далекого 1920-го ждет потертый пояс с пожелтевшими краями.
— Я же открыл вам ворота. — Он грустно машет рукой от озера с холма с небес.
Помнишь какой пустой кажется комната мальчика когда книги и игрушки сложены в коробки и солдат машет на прощание на засыпанной песком улице, продуваемой ветрами? Мертвые звезды плещут серебристым пеплом ему на щеки. Клинкер мертв. Крысолов обрушил небо. Его поймали в Нью-Йорке с чужим скотом и крысолов обрушил небо. Теперь его не встретишь в соседнем баре, с кипой документов, чистых, как первый снег, чтобы ты знал. Мартин, понимаешь цену вопроса?
— Зачем такие речи, Арч? — сказали сухие листья, и сигаретный дым над тусклым стволом предсказал ближайшее будущее. Фраза «Я тебя не видел» стала водоразделом: Мартин предложил мир или войну.
Давным-давно над Нью-Йорком свежие южные ветра, рубашка развевается на фоне обрывков неба, вдали поднимается рука.
— Прощай, мистер. Да, ты искал именно меня. Не нашел. Жизнь не дала такой возможности.
Последнее средство: «Далекое 17 сентября 1899 года, холодное воскресенье». Подойди ближе. Прислушайся. На станции тают следы запаха крови и экскрементов, шепчут через ограду: «Прощай, мистер».
Печальный слуга с побережья острова
Тихие бакалейные лавки булыжные мостовые озеро как клочки фольги на ветру застывшие поперек золотого маршрута. Печальный слуга с побережья острова торгует картинами беличьей охоты там, где раньше был магазин подержанных книг напротив старого кладбища. Лучше места не найдешь чтобы сидеть в июне местная газета вызывая ужас небес пишет репортаж о перестрелке в которой погиб старик и его компания.
«А ведь я его предупреждал» давно отзвучало. Разговор мертвецов оборван потертыми звездами его пистолета грубый ответ брошенный 17 сентября 1899 года.
В небе над Нью-Йорком тускло мерцает пылающая рука где-то вдали захлопнулся ящик бюро. Солдат так и не приехал на побывку. В тот день я смотрел на обрывки неба их гнул ветер белый белый белый глаза ослепило белой вспышкой а в хибаре воняло взорвавшейся звездой. Давным-давно юнец видел своего брата молодого полицейского напевающего «Энни Лори» если мне не изменяет память, на верхнем этаже, хотя я бы не советовал... он в таком состоянии... усталый, смотри, вот старая ограда, и волны залива омывают ему голые ноги, серебристый призрак взорвавшейся звезды.
Он уронил фотографию в ящик бюро, от пишущей машинки воняло пеплом черное небо разорванной пленки. Говорить тут нечего. «Мистер Брэдли Мистер Мартин стоял на мертвых звездах отягощенный грубым ответом брошенным Нью-Йорку 17 сентября 1899 года он печально машет рукой «Дарю тебе своих игрушечных солдатиков» обрывает на ветреной улице ступени с взорвавшейся звездой между нами. Уличные мальчишки печально бормочут на белых ступенях волнолома. «Пройдемся, ми-истер?» Да, когда-то все слова принадлежали мне. В телескоп виден наш потрепанный фильм тускло мерцает вдалеке захлопнулся ящик бюро.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10


База данных защищена авторским правом ©ekonoom.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница