Досье Уильяма Берроуза (The Burroughs File)




страница10/10
Дата10.05.2016
Размер2.01 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10




Булыжные сады

Булыжные сады

Памяти моей матери и отца

«Нам никогда увидеть не успеть,
Что дали те, кого забрала смерть»
— Эдвард Арлингтон Робинсон,
«Муж Фламонде»

1920-е годы, Першинг-авеню, Сент-Луис, Миссури... трехэтажные дома из красного кирпича, спереди — газоны, сзади — большие сады, высокие деревянные заборы увиты плющом и вьющимися розами, в дальнем углу прячется зольник, и никакой тебе ассенизации.


Река Святых отцов в те времена радовала глаз и обоняние, хотя для неподготовленного зрителя это было то еще удовольствие. Громадной сточной канавой извивалась она через весь город... Помню, в детстве мы с двоюродным братом любили стоять на заросшем берегу и наблюдать, как из канализационных люков в желтых потоках выплывают говняшки.
— Зырь, опять кто-то обосрался.
Летом воздух был пропитан вонью говна и угольного газа. Ядовитые миазмы, пузырями вырываясь из мрачных глубин, туманом стояли над водой. Лично мне запах нравился, но местные крестьяне угрюмо возмущались, требуя как-нибудь решить проблему: «У меня дочери барахтаются в сранье по самую развилку. Вообще, мы в Америке, или где?»
А я не хотел ничего менять. Так прикольно было сидеть на заднем крыльце, и в свете заходящего солнца пить апельсиновую газировку... с реки, текущей прямо за нашим садом, голубым туманом поднималась вонь угольного газа. Начитавшись Теннесси Уильямса, однажды я вообразил, что ко мне в гости заглянула учительница, старая дева, которая откармливает крокодилов и выпускает в реку, пожирать ассенизаторов. У нее в подвале как раз подросла злобная зверюга пяти футов в длину, по кличке Лапочка — удачное имя для того, кто защищает твой образ жизни.
— Как же я их ненавижу! — воскликнула она. Раньше я от нее подобных слов не слыхал. Она же, не замечая моего изумления, продолжала: — Эти мерзкие ассенизаторы так и норовят сунуть нос ко мне в зольник. — В саду летали светлячки, пахло гардениями и нечистотами... внезапно она схватила меня за руку. — Мы просто обязаны спасти нашу реку. Домашним питомцам нужна привычная атмосфера.
Сцепив ладони, она возвела очи к потрепанным звездам.
Но почитай все жители города вырядились чисто копы, громадные банды горожан наводят свой порядок, с собственными тюрьмами и судами. Вот полицейский, он вышел в отставку и поселился на ферме. Душа его горит. Ему не сидится на месте. Схватив значок и пистолет, он выбегает на улицу, а там дефилируют нарядные граждане. Дело происходит, скажем, в Палм-Бич, Ньюпорте, Саратоге, или Палм-Спрингс. На глазах у старика разворачивается сущий вестерн. Бандиты грабят банк. С убийственной точностью он открывает огонь. Президент банка со стоном падает на тротуар. Шесть пуль — шесть трупов. Мэр собственноручно поздравляет ветерана. А кто это стоит по правую, ампутированную руку президента? Не кто иная как его лощеная дочка. При виде ее слуга закона чувствует непривычную робость, он по-щенячьи улыбается, как Гэри Купер в роли очаровашки-миллионера.
— Закатайте этого психа в смирительную рубашку, — орет режиссер. — Он запорол нам дубль.
— И перебил весь цвет нашего общества, — горюют простые люди.
— Статисты, вы меня убиваете. Вам платят по тридцать бачей в день. Вы чего хотите? Разбогатеть, как я? Алло... что такое? Охрана студии взбунтовалась и захватила юго-восточное крыло? Свяжите меня с «Парамаунт»...
В трубке тишина. С последними проблесками сумерек обрывается пленка. Один толчок — и все разваливается, словно карточный домик. Над обломками веет северный ветер. Милый 1910 год, над районами Панамы стоит призрачный запах черной блевоты. Но где же больные солдаты? На балконе сидит одноногий мальчик. В армейском магазине выбросили пиво. Конница разбила лагерь в пустыне, эдакий форт из «Красавчика Жеста», унылые палатки пехоты. Молодой солдат с протянутой шапкой поет «Мадемуазель из Армантьер». Ноги его не выдерживают, и он рушится на скамейку. Вооруженного перемирия с Францией давно не видать. В небе на севере летят самолеты. Прыгает рыба. Деньги переходят из рук в руки. Вонь лихорадке в «форде модель Т». Посмотри на меня. Запах это застывшее прошлое. Потерянные звери в небесной синеве его глаз.
Одри помнила, какой была мать на старой фотографии, ей там было лет шестнадцать, образ юной девушки наложился у нее в голове на покорное, несчастное лицо пожилой женщины, стоящей в дверях бунгало в Палм-Бич. Потускневшая сепия в серебряной рамке, неуверенная, застенчивая улыбка омрачена грустью и обреченностью, слова доносятся из опустевшего дома...
«Потому что ты была так далеко».
Годы идут, но остается запах грусти и обреченности, разрушенный фасад в Палм-Бич, антикварная мебель девятнадцатого века у нее за спиной осталась еще с «Булыжных садов», я видела ее в последний раз, такси уже ждало на улице...
«Скорее благо, ведь она тяжело болела...»
Над задним двором сгущается тьма. Отец показывает в ночном небе Бетельгейзе. Потускневшая серебряная улыбка, призрачное бунгало, покорное, несчастное лицо. Отец показывает на серую изувеченную руку — пыльная антикварная мебель девятнадцатого века — слова: «Слишком поздно. Из „Булыжных садов“».
Тусклый адрес сгущается тьма несчастные слова плывут с ночного неба. Отец показывает на серую изувеченную руку в далеком окне...
Запах жасмина
Слишком поздно
Булыжные сады

Ниньо Пердидо, 14. 27 октября 1970 года

В эротическом сне вспыхивает свет: водокачка, фиолетовая рубашка, голубые горы, козопас с флейтой. Тощий желтый араб скуля и хныкая падает на меня... розовый хрящ у него сломан нос... Игровой автомат сломан и нам на головы сыплются четвертаки. Серебряные монетки обернулись тяжелыми каплями дождя. В Риме фотоаппарат запечатлел фонтан и молодого грека.
Разбитое горло стервятники под сиреневым небом сапоги изгвазданы навозом... Команданте, его тело — белая куколка в голубых лохмотьях полицейского кителя... мощенные известняком улицы зажатые огромными пенисами урн из черного камня... ряды голосящих попрошаек, чистильщики обуви дерутся своими ящиками, рыбный рынок с кошками, снующими под прилавками... берберки с холмов, все в татуировках, несут на спине полные корзины угля, убогий араб в темных очках пьет кофе перед кафе, подростки-арабы зажигают в «Сердце Танжера», музыкальный автомат сверкает на солнце, кипарисы качаются на ветру, мальчик в фиолетовой рубашке спускается по лестнице, цветы на рынке, арабы тянут рыболовецкие сети, козопае с флейтой на окраине города, где раньше было американское консульство...
Мы не знаем ответ двадцать лет назад были вроде желтые обои nichtneues im Westen* порнографические рисунки с Иисусом вылупляются из пасхальных яиц в автокатастрофе только у ангелов бывают крылья.

* Ничего нового на западе (нем.). — Примеч. пер.

Уточнять не буду. Не бывает сознания без привычной нам смерти. Банг-утот, стоны и попытка проснуться, смерть от кошмара — погода — источник живой воды — el testigo, свидетель; что он видел? Конец происшествия; власть и славу.
— Можешь встать из-за стола, — сказал отец, глядя, как сын дрочит на вареные яйца. — Стыдно так вести себя на глазах у матери. Все соседи и дежурный полицейский чуют вонь моей репутации.
Вы, сопляки, собрались у корыта, стоящего под колонкой на берегу Миссури, и моетесь в прохладном рассветном воздухе... Язвы по всей спине, где в него вонзался моросящий дождь смерти. Военный преступник повешен в спортзале под мелодию «Янки Дудль» девочка-христианка. Мамбо-джамбо наведет порчу на твою порцию говна. «Идите на хуй», — проорал он свиньям, собирающимся в небе.
Ночное озеро. Социалист кушает шоколад. Ребята дерутся сандалиями. Над деревней сгущаются сумерки. Я свое дело знаю. Англичанин хороший наемник сэр. Впусти меня я все для тебя сделаю. Обещал и луну в Перу а что получил? Ни хуя. Никакой халатности не было. Представляя публике свои лучшие части, проследите, чтобы во главе шел генерал — грудь в орденах прекрасна вдвойне.
Больной лев, он наблевал в Weltschmertz*. Сейчас сейчас. Не обойдите... милостью привратника поту сторону реки. Город вздымающихся глинобитных стен и узких улочек, столь узких и темных, как дно канала, где удят печальные люди, дверь туда, где рельсы заросли травой, застарелый мужской запах заброшенных спортзалов и пустых бараков. Небо вытерлось, как бумага.

* Мировая скорбь (нем.). — Примеч. пер.

Безумные гомики с белокурыми локонами занимают места на корабле викингов. Их жесты вялы, стилизованы и двумерны, как иероглифы. Временами один из них начинает дрожать, дергаться и страдать от влечения к бесконечности, и остальные держат его, чтобы не прыгнул в ветер.
«Ей-богу, твоя взяла, безумный пидор Лиф».
Старая мудрота с длинной бородой выговаривает: «Девочки, это Прыжки в бесконечность. Мать ваша знает, что делать. Я — узкий специалист». Он прописывает им здоровую клизму с дигидро-окси-героином. Лицо гомика белеет, как полотнище экрана. Он — прелестный мальчик, как прелестны во сне его вялые члены, с рассветом жемчужины пота застыли на верхней губе. Но вот лицо стареет, превращается в образ старухи, мечтающей утолить джанковый голод. Он тут же теряет двадцать фунтов. Медвежья шуба висит на юном теле, будто небрежно наброшенная.
— Где же полиция. Я такой худой.
Тень великой обезьяны в свете полярного сияния мелькает у него в лице, или это обман зрения — искусственное полярное сияние, включенное к началу туристического сезона, превращает окружающее в вид с открытки.
Мальчик с эрекцией извивается на кровати, брызжет жидкой протоплазмой сосет собственный член доит его мягкими нежными пальчиками. Он вытягивает ноги поджимает пальцы. Встает и танцует налитой как железо и вдруг падает на кровать будто из него выпустили воздух.
«Приготовься взлететь. Цель в пяти этажах над нами». Прохладные седьмые небеса наслаждения. Покалывание в позвоночнике, по всему телу пробиваются грубые черные волосы, терзая плоть.
Ребята в летней ночи опираются на железные ограды балконов, шепчутся хихикают кружатся в черных водах омута, конечности выделяются смутными белыми пятнами, с ревом проносятся друг мимо друга в ворованных машинах, бахвалятся, врезаются в потрескавшийся бетон путепровода, так, что выглядывают его стальные кости, все в крови. Ребята со свистом несутся по воздуху, вылетев из машин, с американских горок, из падающих самолетов, выпадают, прыгают, машут друг другу. Громадная белая улыбка складывается в снежные шапки гор.

* * *


Рождественская постановка в старшей школе... хор умственно отсталых мальчиков соломенные волосы голубые глаза нагие они пляшут тела сверкают в лучах. Они поют в унисон.
— Очинрады видить вас.
Чакра смерти у каждого на холке мерцает раскаленной синевой.
— Учителя прекрасные. — Некоторые да. Другие нет.
— Очинрады видить вас. Опекуны прекрасные. — На собрание подъемным краном не затащишь. Они купились на налет аристократизма.
— Очинрады видить вас. Ученики прекрасные. — Большинство и впрямь. Они снимают одежды и вспыхивают, как новогодние елки, напевая: «Очинрады видить вас. Ученики прекрасные».
Мы сидели в портовом баре и пили виски «Фун-дадор».
— Нам еще две порции... dos mas… Я такой говорю: «Джонс, а где Воблер Трава?»
— Не переживай за него. Мы его в бочонок закатали и закинули в отвал.
— Не забывай подмазать. Железная Нога в деле.
Железная Нога в кремовом «роллс-ройсе» подкатывает к захудалому питейному клубу в Паддингтоне и выходит, ведя льва на золотой цепи.
— Он в деле... хороший навар... склад сигарет... Би-Джей? Этого безумного персонажа в пинки поперли с работы. Он приглашает Ника Шэнкера иа «Ворлд Филмс» и Филипа Грэнжера из «Амальгаматед» отведать опоссума, сам тем временем бросает в биде желтую драную кошку и.варит в моче на огне двух паяльных ламп. Говорит, мол, опоссум, но любой дурак видит, что на блюде омерзительная драная кошка, мех лезет клочьями, кишки вздулись в животе, зубы оскалены, глаза вылезли из орбит, а Би-Джей скачет вокруг биде, подливает чашечку хлорки, капельку синьки, и напевает Песнь Опоссума.
— Вот опоссум с розовым носом... — Он показывает на биде.
— Сдается мне, это драная кошка, — визгливо скрежещет Филип Грэнжер. В этот миг у кошки взрывается живот, уляпав гостей обжигающими кишками и кислотной мочой, проедающей дыры в кашемировых жилетках и меховых боа.
Филип Грэнжер и Ник Шэнкер воют в унисон:
— Би-Джей, спасибо тебе огроменное, что позвал нас, но мы пиздец как устали.
У двери они оборачиваются в монструозных драных кошек и заливают его зеленой слизью...
— А ты чего ждал в Голливуде, мистер?
— Но они не знали сами, с кем говорят... Снова выходит хор умственно отсталых.
— Очинрады видить вас. Голливуд прекрасный.
Северный ветер над остатками заросших сорняками рельсов железные лестницы заржавели в лабиринте каналов и болот заросшие дамбы и шлюзы осыпающиеся дома с лепниной громадные хот-доги и рожки с мороженым покрытые лианами.

* * *


Умирающий гомик падает в объятия потрясенного мальчика.
— Позволь умереть у тебя на руках. Получишь наследство.
Мальчик, встав, роняет гомика на землю, и тот усердно изображает предсмертные судороги. Мальчик же резвится в парке, прыгает и скачет, как звереныш.
В купе французского поезда пассажиры открывают портфели, достают всякое добро...
— Пердон, мадамы и мусье. — В облаке серной вони заходит Дух Блохи Блейка, одетый в мерзотное пальто из бурого меха, фуражку и портянки. На поводке он ведет громадную медведку. Насекомая тут же лезет мордой в чемоданы, разбрасывая их содержимое. Пассажиры молотят ее зонтиками и тростями, попадают друг по другу, как оглашенные зовут кондуктора. Медведка переключается на людей.
— Уберите от меня эту хрень!
В купе мешанина кишок и крови. Дух отзывает насекомую. Та оборачивается молодым солдатом-пуэрториканцем с рекламного плаката, одной рукой он отдает честь, другой дрочит.
Им попадается семья в последней стадии пожирания земли. Кожа их черна, а лица покрыты грязью и густой зеленой слюной. От них идет сырой запах поганок. У некоторых на спине здоровые фиброзные опухоли. На проходящего мимо Духа никто не смотрит. Временами они пробуждаются от летаргии и лихорадочно запихивают в рот пригоршню земли. Старуха, безумно напевая себе под нос, лепит из грязи куличики...
Послания на мертвом языке гнусного народца, запертого в горной долине отвесными скалами и громадным водопадом. Местное население — голубоглазые блондины. Они живут в большом каменном доме, в пещерах под ним находятся горячие источники и турецкие бани, из-под пола выбиваются клубы пара. Там легко заблудиться, поговаривают, что тарлинги — злые духи мальчиков — заманивают неосторожных в подземные реки, где прячутся гигантские водяные скорпионы и многоножки. Но если понравишься тарлингу, он подарит тебе высочайшее наслаждение. Замороженная эрекция в лунном свете покрытая льдом. Зимнее солнце и северное сияние. Будь осторожен они лживы и опасны. Никогда не забредай далеко за тарлингом, остерегайся тех странных образов, что приходят перед сном. И помни — перед тем, как станет совсем худо, ты ощутишь предзнаменование, покалывание в холке. Не обязательно вслед за этим ощущением грядет беда, но будь начеку. Возможно, ты попал в место или ситуацию, угрожающие тебе в будущем. Кто ты теперь, многоножка? Вооруженная охрана колючая проволока запах страха и экскрементов... больные всего мира навалены большой кучей мусора.
Карл приехал в город Кеведо, пропитанный миазмами, вялым угрюмым насилием и серыми призраками малярии, прилетающими на грязные улицы с реки. В номере отеля на деревянных нарах лежали два соломенных тюфяка, еще был блестящий медный кувшин с водой и сухое пыльное корыто. По растрескавшейся бамбуковой стене медленно полз скорпион. На одном из тюфяков валялся паренек, читающий испанский вестерн под названием «Е1 Cuerda». Встав, он представился. Рассказал, что едет на побережье вступать в ВВС... " Yo soy un pobre muchacho pero tengo sentimientos muy elevados«*. Потом он погибнет, испытывая неисправный парашют, стащенный Траком Хасаном из «Блум и Круп Инк.» — в этом скандале так же будет замешан зловещий албанский делец, известный как мистер Ин. Начинал он с обслуживания туалетов конгресса, где установил микрофон, чтобы записывать звуки испражнения. По ряду причин впоследствии никто не признал, что парашюты дефектны, так что все ВВС республики погибли ни за грош.

* Хоть я и нищий, но чувства мои весьма возвышенны (исп.). — Примеч. пер.

Прелестная шлюха, наполовину китаянка, наполовину негритянка, стоя в открытой двери, спрашивает сигарету. Паренек с улыбкой оборачивается к Карлу. Тот пожимает плечами. Шлюха заходит в номер снимает розовую комбинацию и остается в чем мать родила. На ржавой канонерке молодой морпех, голый, если не считать карабина и пояса с патронами, свесил ноги через борт и сдрачивает на маслянистую пленку на воде. Вот ты снова в школе трахаешься с соседом по комнате в раздевалке черный дым плывет над изъеденным термитами полом кабина парового экскаватора телепается на ветру на пляже под пальмой. В Тинго Мария юный солдат облокотился о стену комиссариата и улыбается Карлу.
— Ahora viene*.

* С прибытием (исп.). — Примеч. пер.



Команданте — пожилой мужчина с темным грубым лицом и светло-серыми глазами. Пожав руку, он принимается изучать бумаги Ли на столе. Сев на стул, солдат откидывается к стене.
Внезапно команданте поднимает глаза сияющие в темном кабинете под мокрыми деревьями.
— Сеньор, у вас документы не в порядке. Нет разрешения на путешествие за пределы столичного округа. Нет ни отметки полиции ни заверенных показаний о вашем статусе ни специального пропуска сюда.
— Но я здесь уже...
— Еще одно нарушение. Виза просрочена.
— Но у меня и не было никакой визы.
— Что является еще более тяжким нарушением. Вы должны немедленно вернуться в столицу. — Он насмешливо смотрит на Ли и разводит руками. Юный солдат чешет в паху. Бросив взгляд вниз он расстегивает пояс ширинку и достает член с набухшей головкой и шевелящимся, крепнущим стволом. Оттянутый вниз пенис хлопает его по животу. Балансируя на двух ножках стула. Ли обеими руками вцепляется в естество, изображая, будто пилотирует самолет, поливает огнем землю внизу.
— Смирно! — рявкает команданте. Паренек встает по стойке «смирно», и штаны падают на щиколотки. Тело его в солнечных лучах подобно засаленной меди, член неистово пульсирует.
— Али отвезет тебя на служебном грузовике в Макоа. Там сядешь на автобус до столицы. Кстати, мой друг может тебе помочь. — Он протягивает Ли визитку, где написано «Гонзалес де Карне, визовые разрешения».
Иисуса так и не выполнившего своих обещаний снимают с креста и увозят на «скорой помощи». Дело происходит в восточном Сент-Луисе.
— Они когда-нибудь сами это делают? — спрашивает Карл у крупье за столиком для блэкджека.
— Естественно, нет. Что такое, по-твоему, самоубийство? Восемь часов на ногах режут меня без ножа, а попробуй упусти одного джанкового пердуна, и босс устроит мне веселую жизнь. Всяк норовит крупье обидеть. Вообще жизни нет.
Карл через членоворота вошел в город. Каменные улицы, заросшие сорняками и вьюном, известняковые хижины с соломенными крышами. Местные жители нагишом валяются перед домом на обочине, смотрят пустыми глазами, словно высосанные досуха. Под их немыми взглядами у Карла набухают губы, в глазах темнеет от вожделения, стискивающего пах и внутренности, темные удовольствия так возбуждают, легкие, до предела набрав воздуха, трутся о ребра.
Посреди поля стоит каменная фигура Бога кукурузы, двенадцати футов ростом, пенис извергает каменное семя и побеги маиса, лицо строгое отстраненное незамутненное смотрит с мальчишеской издевкой — невинная жестокость видна в полных губах, выкрашенных в багрянец, извращенная ласка в опущенных глазах...
Охранник выдал Карлу маску пожилой индианки-крестьянки со следами былой красоты — опухшую рябую пятнистую с деснами изъеденными бразильскими язвами. А теперь просим, так сказать, обеспечить звуковое сопровождение. Ах любимый ах дрожащий ягуар ах утренний ветер. Команданте одевается и смотрит на Карла со слабоуловимой враждебностью.
— Подождите в кабинете, пожалуйста.
Через пару минутой выходит, застегивая китель.
— Аптека? Вроде бы есть по ту сторону лагуны. Ядам проводника.
Проводник — пацан лет четырнадцати, черный, как уголь, с тонкими чертами и мягкими звериными ушами. Тело его дрожит от желания служить и угождать. Они идут по грязным улицам где разлагаются свиньи и стервятники пожирают гнилые туши скатов и дельфинов. Паренек так и скачет вокруг Карла. С невероятной скоростью взбирается на деревья, рвет там химою и прочие фрукты, с робкой улыбкой предлагает их Карлу.
Призрачный техник кричит: «НА ЛИНИЮ ОГНЯ!»
Кадеты Смерти маршируют, отдают честь предъявляют оружие к осмотру.
— Короче в Америке меня послали ко всем чертям и вышвырнули на пенсию какой-то там дядя платит мне пособие но его не хватает чтобы выбраться отсюда — в этой жопе мира оно целиком уходит на джанк.
Распахнутые глаза колядовщиков заглядывают в венецианское окно. Отец с матерью косятся на сына — тот с могучим стояком озверело зарывается под елкой в кучу рубашек ленточек и подарочной обертки электрические поезда носятся, как оглашенные а паровые двигатели издают трели. Он сидит с отсутствующим стояком читает комиксы жует жвачку, далекий, недосягаемый, не видит собственное будущее — родители бормочут через стеклянную стену комнаты казни, бормочущие призраки сгорают в загустевшем нарциссизме, кричат о теле, шкварчащем в схеме со штанами Нексуса. Время от времени он сбивает с елки украшения из зулусской духовой трубки.
— Эй, сестричка, подь сюды.
Она кидает на него взгляд и обалдевает...
— Буби Брествуд, как ты можешь, тебе должно быть стыдно. — Она склоняется над кроватью, глядя на него... — Я все расскажу мамочке.
— Не зли ее она и так вся на нервяках от джанковой ломки ее сунули в морозильник — старый дядя Элбер привык торговать месивом матушки Ли мол, это новое средство от него про джанк и думать забудешь но лично я сомневаюсь. Как же она завоняла когда отрубили ток во время электромагнитной бури со снегом поломала нам всю работу... Присядь сестричка. Покажу тебе кое-что забавное.
— Ой, Буббер, какая прелесть.
— Так и думал, что тебе понравится. От меня телки как на иголках. Любят они это дело. Да, ты потеряла свою драгоценность и не можешь теперь без этого, да? — сказал старый извращенец юной деве, расстегивая ширинку... — Вот он мой красавец. Вот он милый Джонни-бой возвращается домой.
Снова Пуэрто-Хоселито, пирамида, заросшая вьюном, древняя площадка для игры в мяч. Ребята смотрят на роспись, на стелы, хихикают, тычут пальцем, пихают друг друга, ржут. С одной стороны города — стена джунглей, с другой — снежные пики. Чистая река течет насквозь. На известняковом утесе стоит общественный туалет, те, кто заседает в нем, отлично видны. Воды реки наполняют многочисленные бассейны, где люди купаются и стирают вещи. Некоторые стелы упали, и теперь завалены мусором и говном. Большая каменная голова лежит на боку, верхнюю губу разъела болезнь. Посреди заброшенной площади торчит каменный член высотой в сотню футов. Из головки временами вылетают клубы пара. С одной стороны площадь уходит вниз, там образовалось целое болото, где квакают лягушки. Пласт известняка вскрыли, отполировали, украсили глазурной мозаикой.
Карл изучает рисунки, где изображены разные моменты фестиваля, посвященного Богу кукурузы. Вот жрец в маске омара ебет юного Бога. Тот свисает с дерева, из члена бьет струей маис. Вот он герой, убивший громадную многоножку. Жрецы ждут суда. Последняя сцена — город в руинах, его изничтожают толпы работников, жрецы горят в костюмах многоножек. На фоне снежных вершин вылетают клубы пара из прорези в головке, которая сделана из двух кусков камня. У основания члена есть пещера, там, где должна быть дырка в жопе, она измазана коричневым дерьмом и заросла сорняками.
Им попадается семья в последней палатке. Черные лица покрыты шеей. Вот тебе зеленая слюна. Они издают влажные обстоятельства и фиброзные места. Они угрожают тебе в будущем. Поговаривают, он читал испанский вестерн, спрятавшись многоножкой, но иногда yosoy urvpobre muchacho и это высочайшее наслаждение. Потом он умрет в лунном свете, покрытый льдом, и его стащит зловещий албанский делец. Глубоко под землей спит болезнь. Густое липкое предупреждение в запахе поганок напевая страх и экскременты. Большой каменный дом соломенные тюфяки на деревянных нарах. Злые духи мальчиков под названием «La Cuerda». Замороженная эрекция зимнее солнце Северное сияние. Солдат сел по различным причинам. Наполовину негритянка, ваши документы не стоят сигареты. Мальчик роняет. Стоит обнаженный его восставший фаллос — очередное нарушение. Голый не считая визы. На пляже под пальмовым деревом чешет в паху. Расстегивает ширинку, достает форель с шевелящимся крепнущим стволом и хлопает по животу. В жопке чешется. Время послали ко всем чертям. Он вручает Карлу маску уничтоженного пожранного зверя. А теперь так сказать звуковое сопровождение. Венецианское окно. Отец утра думаю мальчику лет четырнадцать видит будущих родителей. Тихие призраки животных так и вьются вокруг Карла. Обезьяна шакал. Робкая улыбка тоже сыграй мне. Похоже, призрачный техник виден всем. Очко шея. Кадеты Смерти отмечают тебя и смотрят в будущее. Вышвырнули на пенсию с пожилой индианкой-крестьянкой. Опухшую рябую пятнистую в этой здоровенной болячке. А теперь просим так сказать обеспечить распахнутые глаза колядовщиков. Ах дрожащие штаны ах мать косится бормочет от желания служить на грязных улицах. Скаты и дельфины на елке. Пикник раздают произвольным свиньям пока она несет ляжку и щеку ля-ля-тополя потом насмехается над ним за звериный. Личность неопределенного пола плюется как кобра. Глаза вспыхивают что твой электрический бильярд. Ловушка психа будь осторожнее. Внимательно патрулируй приливную реку...
Высокие джунгли с одной стороны, снежные пики с другой. Река течет сквозь город. Мы не ходим у задних дверей высматривать пикник раздают время задних дверей моряка где держат мертвых свиней и две стороны женщины встречаются ляжка и щека и Джордж плот Кон-Тики и все остальное оставь с бататом разногласия вот что я говорю хотя знать ничего не хочу об этом и закончил с дикими лошадьми Белфаста старуха-процентщица кто-то спорит на мосту не я не хочу ужин только не после самоубийства Клэнси ответ в журналистике он сказал с потрясающим апломбом ничего не знаю сказал он хороший выбор — тут в обычае платить? он сказал сри в постель полную испанкой по колени в устрицах серая медсестра патрулирует приливную реку туда-сюда туда-сюда синий взрыв рассвета на следующий день из окна мы идем бросать его непреклонно и результативно и медленно как черная патока в январе ты он двуличный перекресток того-сего и это связанные штаны высохли пока не поздно полицейского — гнойник плюется как кобра. Так что Центр Рокфеллера —любимое бистро — самолет эякулирует на фоне неба кипящего от монструозных ракообразных в Северном сиянии... его разбил полный паралич и все нужды удовлетворяет медсестра которая иногда робко сексуальная потом фригидно строгая и надменная согласно чисто произвольным критериям... заставит его ждать ужина или срать в кровать пока шумно флиртует с интерном а потом насмехается над ним за звериный бардак... крупье руки неловкие лицо без выражения руки идеальные лицо дергается — триумфальная сдача снизу крапленой колоды глаза вспыхивают как пинбол или далекое богоподобное мраморное лицо и неумелые шаловливые ручки.
Ловушка. Надо быть осторожнее. Карл увидел тюбик смазки. Он пошевелил его ручкой метлы, и в тот же миг из стены вылетел гарпун и вонзился туда, где стоял бы любой, задумавший в столь ограниченном пространстве нанести лубрикант на интимное место кабинка была до тысячных долей дюйма рассчитана так чтобы личность неопределенного пола оказалась в той точке куда войдет смазанный гарпун раскалившийся докрасна от запущенной реакции.
Карл заметил что дверь заперта изнутри и большой медный ключ торчит в медном замке покрытом патиной; скорпионы ползали по мраморным раковинам и пыльным писсуарам с медными ободками. Он открыл дверь и вышел на площадь где местные жители застыли как бледные суровые призраки. Земля вокруг площади была абсолютно плоской. Группа мужчин с уровнями и геодезическими приборами изучала территорию. Изредка один из работников в припадке ярости швырял свой уровень или землемерную треногу в морду прохожему.
На одном из тюфяков лежит обнаженная девушка. Мальчик с дерзкой усмешкой раздвигает ей ноги. Одной рукой та ласкает его пенис изящными ритуальными жестами храмовой танцовщицы. Она крутит чреслами, двумя пальцами тянет его вниз, и струя брызжет ей на плоский животик. Тела теряют очертания растворяются в синем свете взрывом разлетаются по белым ущельям улиц Танжера по лязгающим знаменам по грязной арабеске задницы танцующего мальчика расплескиваются по глинобитным стенам под солнцем от которого кожа покрывается мурашками.
Мне знакомы страпоны Лесбоса
И анальная смазка Содома
Я — единственный мужчина в Стамбуле
Я — единственный панк в исламе
Я — единственный бар в Скид-Роу
Я — единственная шлюха в порту
Так что прощайте, красные белые и синие ментоловые марионетки. Вниз по подиумам, мостам, лестницам, вырубленным в скале... прокуренные отели врезаны в крутой обрыв... круглая комната с маленькими спаленками и выходом в главный зал где жарят туши горных баранов и подают к столу. Паломники всех классов и положений безразлично смотрят друг на друга — а чего ты ждал монстра вроде снежного человека подозревают это помесь медведя и еще какой-то злобной херни? Стоматологов зовут лечить все, от искусственных челюстей до больной шляпы. Пей чай и сострадание с жадным писком наслаждения. Визгом оповещай по радио о результатах футбольного матча.
Местные жители смотрят на чужака, пылая ненавистью. Они кажутся забавно угловатыми, потому что во время ходьбы никогда не двигают тазом, держат его ровно, ставят ноги ровно одну перед другой. Карл увидел, что дети ходят со скрепами на тазу. Каждый носит или полицейский значок, или какую-нибудь форму. Его остановила группа ребят в форме. И м всем было лет по девять, лица тонкие, сжатые, старческие, и строгие, испытующие глаза...
— Мистер, у нас запрещено ходить, вихляясь.
— Приличные люди так не делают. -
— Ты чего, педик что ли? Кольцо медленно сжимается.
— Чужак...
— Надо его проверить... допросить.
Словно цепная реакция пробуждает их от угрюмой вялости к рычащей озлобленности. Единственное живое существо на полях. Ни цветка дерева стебля травы не тянется к небу. Земля плоская что бы ни говорил какой-то помешанный итальяшка. Озверевшие дети жарят пастилу над горящим негром.
Голоса плывут над школьным двором и оградой спортплощадки... героин у окна пустого магазина под взглядом синих глаз манекенов холодный ветер заносит снегом наши ноги — он отдал мне дозу в сигаретной пачке... «Товар куда лучше, чем обычно, и вес полный». Он сказал и поплыл сквозь вьюгу как старая газета на зимнем ветру. Он умер в одиночестве, чужак в меблированных комнатах, тяжелые капли, фонтан, юный грек задницей к небу.
«Мы твои бабушка с дедушкой... взрослые...» Эти слова на забытом языке покрываются холодным потом мерзкой прогнившей несуразной Одри луна и с зеленью помню фотографию когда она была очень молода в солнечных лучах никакого обмана лет шестнадцать наложились у нее в голове на смерть среди диких рек у двери бунгало на Палм-Бич потускневшая сепия в серебряной рамке вода простирается у корней ив показывает призрачное молодое лицо посмотри на фотографии на цветы мы вернулись с кладбища омрачены грустью и обреченностью если я стану древней путешественницей слова доносятся из разрушенного бунгало в Палм-Бич потому что ты так далеко эти сырые фиалки столько лет назад запах обреченности в четыре часа летнего утра сон любви до сих пор длится разрушенный фасад в Палм-Бич, антикварная мебель девятнадцатого века цветы из сна звенят вспыхивают горят девушка с оранжевыми губами осталась еще с «Булыжных садов» я видел ее в последний раз такси уже ждало на улице...
Когда мир схлопнется в потемневшее дерево в пляж я найду тебя филигранная работа пассатов облака белые как кружева кружат над перечными деревьями хмурое июльское утро вкус пепла плывет в воздухе запах дерева потеющего в горне погоды изношенные пятна загрязненной воды под деревьями в тумане промокшие цветы разорение улиц туман с каналов в полях тени ребят к рассвету в пионовых полях кучера и звери сна холодный потерянный мрамор в комнате полной теней смутно доносится тихое печальное бормотание двух детей синим летним вечером я пойду по тропе голубоглазые сумерки ухмыляются у него между ног втаптывая мягкую траву в сон я должен чувствовать его прохладу на ногах растет торнадо в урожайном городе ночные ограды мертвые пальцы пришла буря и гонялась по небу на Лонг-Айленде псы тихие в серых долинах часы жизни остановились.




www.metamiao.com
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10


База данных защищена авторским правом ©ekonoom.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница